Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 38

В пятидесятом наследник престола путешествовал по Кавказу. В это время Хаджи-Мурат на Нухинском почтовом тракте напал на почтовый обоз и угнал лошадей. С наследником он разминулся буквально на десять минут — и часто жалел о неслучившемся похищении: «Он не был мне нужен сам по себе, но, может быть, я поговорил бы с ним полчаса… Получаса мне хватило бы. Россия должна отпустить если не весь Кавказ, то хоть Чечню. Грузия свыклась, и сама давно не хочет независимости; пожалуй, и Дагестан скорее опасается свободы, чем стремится к ней. А вот Чечня в обмен на независимость могла бы поставлять престолу лучших личных охранников — есть племена, с которыми лучше дружить издали». К счастью для себя, он не успел изложить будущему реформатору свою программу кавказских реформ. Забавно было бы видеть лицо наследника, к которому ближайший сподвижник имама, экипированный со всей боевой роскошью, обратился бы последовательно по-французски, по-немецки и по-английски.

Характер Хаджи-Мурата был неуживчив: привыкнув первенствовать, он милосердно и снисходительно относился к тем, кто это первенство признавал, но указывал на место любому, кто пробовал роптать. Немудрено, что при дворе Шамиля у него хватало недоброжелателей, да и сам Шамиль начинал видеть в нём скорее соперника, чем помощника. Не раз и не два Хаджи-Мурат говорил ему в глаза, что нравы при его дворе всё меньше отличаются от российских; скоро явилась клевета, которой Шамиль рад был поверить, — что Хаджи-Мурат якобы хвастается: наибом будет тот, у кого шашка острее. Хаджи-Мурат не хотел власти и не любил её, но имел все основания считать, что распорядился бы ею лучше, чем Шамиль. В конце концов, Шамиль не кончал московского университета, не читал Гёте и не писал романов, а все эти три навыка скорее укрепляют характер, нежели вредят. Есть, впрочем, слух, что никакого соперничества не было, а было коварство, блестящий замысел внедрить Хаджи-Мурата под видом перебежчика в русские ряды и подбить русских на заведомо гибельную атаку. Теперь уже правды не узнает никто, но Хаджи-Мурат многим и по-разному говорил о намерении уйти к русским. Одним он рассказывал, что кое с кем хочет поквитаться; другим — что у него есть тайная причина и это дело его сердца, а не долг войны; третьим признавался, что желал бы посетить русскую столицу, где о нём многие слышали. Всё это было темно, как темны остались и причины его перехода; как бы то ни было, третьего октября пятьдесят первого, в свой день рождения, которого никогда не праздновал, он перешёл и был принят командиром Куринского егерского полка Воронцовым с почётом, как знаменитый гость. Его препроводили в Тифлис, где он быстро сделался местной знаменитостью. Его боялись использовать против Шамиля, но ещё больше опасались оскорбить недоверием. Вообще говоря, в Тифлисе не понимали, что с ним делать. Он встретился с Ниной Чавчавадзе, с которой после этого свидания сделался припадок: такого она всё-таки не ожидала. По его просьбе из Пятигорска доставили Елену Долгопятову, которая, напротив, вышла от него очень радостная и вроде бы пообещала оставить мужа, совершенно утомившего её дурацкой ревностью и натужным самохвальством. Я вам написал тут, сказал он ей небрежно и передал пачку стихов, перебелённых в Тифлисе от нечего делать. Слёзы счастья дрожали на её ресницах. «Как только они решатся, я и минуты не буду ждать и приеду за вами!» — кричал он ей вслед по-французски и по-немецки.

Однако они медлили, они не решались, они не понимали. Чёрт знает что, говорил Мишель, а это был он, с того самого дня, как я родился на свет, они не знают, что со мной делать! Он постился, худел, русские всё больше опасались непредсказуемого взрыва с его стороны. Познакомиться с ним захотел русский офицер, писатель, уже имевший печатные работы; Хаджи-Мурату стало интересно познакомиться с писателем, и они увиделись в кабаке у Метревели, причём за встречей наблюдали военные, два мюрида Хаджи-Мурата и неприметный человечек из Третьего отделения, сопровождавший перебежчика во всех прогулках по городу. Говорили по-французски, так что никто ничего не понял, но Толстой понял всё, что надо. Прощаясь с Хаджи-Муратом после трёхчасовой беседы, сопровождавшейся только крепким чаем и очень хорошим сациви, граф с юношеским восторгом сказал ему: все писатели, а мы с вами не писатели, мы — другое. Но не кавалеристы же? — спросил Хаджи-Мурат со снисходительной усмешкой. Нет, и не то… Мы лазутчики, а в будущем перебежчики. В будущем на того, кто не перебежчик, вообще будут смотреть как на дурака, ребёнка! Что же, сказал Хаджи-Мурат, вы взрослеете; мне предсказали долгую жизнь, меня охраняет моя несчастливая звезда, так что я дождусь вас, когда вы соберётесь перебегать. Я не скоро решусь на это, отвечал молодой граф, я вообще тяжёл. Уверяю вас, сказал Мишель, скоро решение примут за вас.

Однако этого решения пришлось ждать без малого шестьдесят лет.

Сам же Мишель понял одну нехитрую мудрость: тот, кто по ностальгическим соображениям задумает вернуться, будет прежде всего разочарован. Всё хорошее изменится необратимо; всё плохое сохранится в полной неизменности. Как посмотришь на Шамиля — так и с души воротит, а как посмотришь на русских — так и потянет к Шамилю; конец света — это когда у приличного человека нет ни одного дела, к которому бы приложить руки, а вокруг ни одного стана, к которому с открытым сердцем стоило бы примкнуть.

6

Весной, когда ждать особенно невыносимо — и, что важней, особенно бесполезно, — Хаджи Мурат решил уходить. Взял двух мюридов, поехал как бы на прогулку. К ним был приставлен якобы чеченец, якобы молодой. За городом спешились для намаза; Хаджи-Мурат стал молиться, мюриды также, чеченец стоял в стороне. Отчего ты не молишься с нами? — спросил Хаджи-Мурат. Я охраняю вас, могут напасть вдруг, сказал чеченец, бледнея. Нет такого дела, которое нельзя оставить для молитвы! — прикрикнул на него Хаджи-Мурат. Он наставил на него пистолет и спросил: говори, чей ты? Чеченец побледнел и непослушными губами ответил: я татарин, я крестился. Тебя следовало бы убить, сказал Хаджи-Мурат, но не хочу пачкать руки чужой кровью; ты не виноват, как собака не виновата, дон, что она не волк. Уходи, пёс. Зря ты отпускаешь его, сказал мюрид, он поднимет погоню. Пусть поднимает кого хочет, дурак, скотина, — сказал Хаджи-Мурат и направился в сторону гор. В горах он найдёт и верных людей, и верную тропу.

Погоня настигла их через тридцать минут с небольшим, они засели в овраге и втроём дали бой. Об этом бое рассказывают разное. Из одной версии, которую рассказал первый погибший мюрид, они выстояли втроём против трёх сотен, после чего Хаджи-Мурат пошёл на русских один, а двое мюридов могли бы бежать, но остались с ним и предпочли героическую смерть; он, умирая, забрал с собой ещё десяток русских, после чего ему отрубили голову, но и отрубленная голова ещё несколько минут проклинала русских. Согласно другой версии, которую рассказывал другой героически павший мюрид, Хаджи-Мурат отослал мюридов, а сам сдался русским, выкупая таким образом жизнь товарищей. Ему отрезали голову, которую отослали в Кунсткамеру, но и в Кунсткамере она продолжала каждую полночь проклинать русских, пока её не захоронили где-то на территории Ботанического сада. Наконец, согласно версии самого Хаджи-Мурата, которому его мюриды отрезали голову, — эта голова была доставлена имаму и доложила о боевых порядках русских и полном количестве боеприпасов, после чего произнесла адат «Поступок» и замолчала навеки.

В действительности же Хаджи-Мурат и его мюриды в самом деле отбивались героически, пока не кончились пули. Когда же, по законам боя, следовало перейти в рукопашную, в которой шансов у них не было, Хаджи-Мурат выпрямился в полный рост и потрясающим голосом произнёс заклятие, совершенно обездвижившее русских, на их варварском языке: