Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 37

БЕЛИНСКИЙ. И на что вы решились?

ЛЕРМОНТОВ. Он решился. Это я когда-нибудь буду писать роман и закончу его словами «Он решился», а на что решился — не скажу. Но я решился просить отставки: может быть, меня простят. И если не отпустят — тогда, значит, я действительно приговорён и пора бежать; но никто не скажет, что это решение далось мне легко.

И, разумеется, всё вышло так, как он чувствовал. Так что уезжал он на Кавказ с чувством тревожной, но радостной определённости — вроде как у моря перед грозой, когда опытный пловец понимает, что ночь предстоит бурная, но наслаждается собственной ловкостью и силой. Плавать он, кстати, действительно не умел — как и его герой, едва не погубленный своей Ундиной; зато шомпол мог завязать узлом (и очень недурно рисовал, да толку-то от этого рисования в волнах любого моря, хотя бы и житейского?). Он ехал в тревоге, но и в радости, и мысленно попрощался — так появилась у него черновая запись «Прощай, немытая Россия», запись, которую ничем другим, кроме окончательного решения, объяснить невозможно. «Быть может, за хребтом Кавказа» — это значит, что сокрыться он намерен никак не на Кавказе, а за его горами, в иной, чистой земле. Кавказ, увы, — ещё Россия, что и Пушкин постиг в Арзруме: ступил на чуждый берег, а он уже свой. От упрёков в предательстве, столь же неизбежных, сколь и бессмысленных, он начал отгораживаться ещё в последней тетрадке, подаренной Соллогубом: нет у нас родины, нет нам изгнания. Помилуйте, какая родина может быть у про́клятого, вечно блуждающего духа? Были его родиной небеса, но они его низвергли; изгнаннику рая везде чужбина. А кому целый мир чужбина, как сказал предшественник в сходном настроении, — тому не всё ли равно, какой квадрат земной поверхности станет его последним домом?

В таком настроении, с твёрдым намерением уйти, дав Белинскому честное благородное слово, что лишней минуты не задержится в предавшей его отчизне, прибыл он в Пятигорск, где всегда завязывались узлы его жизни, и надобно ж случиться, чтобы там ждала его княжна Мери, то есть почти княжна, то есть идеал, последний соблазн, случившийся так не вовремя — и подобранный так точно!

Её звали Елена.

5

Как Толстой отнесётся к посетителю — предсказать было невозможно. Ключ к сердцу, однако, располагался близ кавказских воспоминаний — кизлярка, казаки — и севастопольских дел: там было не писательство, навыки требовались серьёзные, и он хорошо справлялся. Товарищи его любили. Он и в старости охотно отвечал на вопросы о Кавказе и Севастополе, а уж если их задавал приятный ему человек — разговор приобретал характер прямо задушевный. Особенную любовь его вызывали тихие люди, претерпевающие тяжёлую болезнь, но буднично, без истерики и страха; по Толстому, умереть значило всего лишь потерять личные границы, как для капли слиться с другими каплями, причём её не убывает, а прибывает. Кто много носится со своей смертью, тот пуст и ничего не стоит; кто боится потерять своё я, у того нет я, а одна вонь. Воронежский юрист Гаврила Русанов о своей болезни узнал рано и знал, что шансы его дожить до сорока ничтожны (он прожил почти шестьдесят, воспитал пятерых детей). У него был туберкулёз позвоночника, который тогда не лечили. Он пришёл к Толстому в поисках такого духовного упражнения, которое помогло бы не сосредоточиваться на смерти, а по возможности забыть о ней; Толстой любил, когда человек начинал с признания в своей слабости, и признался в ответ — я такого упражнения не знаю, но если перестать отворачиваться и рассмотреть саму проблему, то в ней ничего существенно страшного не окажется, смерть касается только личности, а личность — вроде той формы, которую принимает волна. Сама волна дробится в брызги или шлёпается о берег, но на содержании и цвете воды это никак не сказывается. Они вместе поискали то, что отъединяет человека от других, и то, что роднит с этими другими; разные во всём — от положения до возраста, от происхождения до цвета волос, — они обнаружили между тем колоссальное сходство и даже родство и, увидев в этом потенциальное доказательство бессмертия, очень обрадовались. Толстой с тех пор разговаривал с Русановым подолгу и всегда с удовольствием, а проезжая Воронеж, посещал его семью, многодетную, как он любил. Однажды Русанов стал уточнять подробности сочинения единственной толстовской песенки, а там и сражения у реки Чёрной; Толстой с удовольствием пустился в воспоминания, с особенным смаком процитировал «Туда умного не надо, вы пошлите-ка Риада» и в подробностях изобличил сущность самого сражения, призванного отвлечь французов от Севастополя и приведшего к потере русскими двух с половиной тысяч человек, из них трое генералов и шестьдесят офицеров, — у французов ровно вдесятеро меньше. «В истории есть совпадения, вроде рифм в стихах: почему Чёрная речка играет всегда такую мрачную роль? Есть такая река в Чечне, она же река смерти, при ней трижды были кровопролитные, всегда неудачные для нас сражения; на Чёрной речке убит Пушкин, чуть не убит Лермонтов, и надо же было под Севастополем давать сражение на ней, ведь предупреждают, казалось бы! Впрочем, я слышал, что самый этот термин означал какой-то заговор, но тогда не вслушивался толком». Он любил вот так подбросить мысль — и посмотреть, что собеседник с ней сделает.

Русанов стал расспрашивать о Лермонтове — правда ли, что Толстой его ставит выше Пушкина? «Нет, какое выше — там, на таких высотах, уже сравнения бессмысленны, но если вспомнить, сколько он прожил… Если бы он прожил, — Толстой осёкся и поправился, — если бы проработал десятью годами больше, то уже нам всем нечего было бы делать. И Достоевскому, я полагаю, нечего. Он собирался писать в трёх томах роман, начало из времён Екатерины, потом пятый год, потом двенадцатый; этот роман всё равно кто-то написал бы, но у него придумано было замечательно, две семьи на фоне всех событий, и потом вплоть до Аракчеева. Я не думаю, что он удержался бы в объективном духе, но не за то мы его любили. Он начал без шуточек, без юношеской игры, сразу как власть имеющий. Я, кстати, знал его».

— Позвольте, — переспросил Русанов, — разве вы в тринадцать лет могли его где-то видеть? Ведь во время дуэли вам было тринадцать.

— Во время дуэли — тринадцать, — признал Толстой. Некоторое время он как бы колебался, собираясь сообщить нечто важное, но передумал: эта тайна могла ещё пригодиться ему самому. — Но, знаете, дворянство тогдашнее был узкий, тесный круг, все друг друга знали, и теперь-то все знакомы через два рукопожатия, а тогда были через одно. Мне отчего-то кажется, что я его знал.

…В октябре 1841 года в окружении Шамиля появился человек исключительных талантов, о котором через год говорили, что, родись такой во Франции, быть бы ему маршалом. Он был кавалерист милостью Божьей, стратег, сам подававший примеры ледяного самообладания, ловкости и отваги почти нечеловеческой. Говорили о нём разное; его звали Хаджи-Мурат Хунзахский, говорили, что он был аварец, враждовал с Шамилем, но потом вошёл с ним в тайные переговоры и собирался перебежать. Донёс на него дагестанский наместник Ахмед-хан. Его сослали в Темир-хан-Шуру, вели его пешком два конвоира, к которым он был прикован цепью. Тропа шла по краю скалы, Хаджи-Мурат изловчился и прыгнул, а в полёте так сумел расположить всю группу, что приземлился на конвоиров. Они расшиблись в котлеты, а он сломал только ногу. Разумеется, вообразить такое трудно; говорили, что Хаджи-Мурат действительно прыгнул и погиб, а под его именем возле Шамиля появился совсем другой человек. Это могло быть свободно, почему нет: Шамиль никогда не видел Хаджи-Мурата, а в Дагестан он не возвращался, и опознать его было некому.

Новый советник имама был человек большой силы, опытный командир, самолюбивый, но не вспыльчивый; иногда из глаз его смотрело что-то такое, что почти никто не мог вынести его прямого взгляда. Он не пил вина, хотя, случалось, курил длинную трубку, говоря, что табак помогает думать и укрепляет память. А помнить, говорил он, мне надо много — русские сделали мне много зла. Когда отомщу, я брошу это зелье. Он мстил усердно, в семи по крайней мере сражениях показал удачливость почти демоническую. Это оттого, говорил он, что я несчастлив в любви, такого не берёт пуля, и кинжал гнётся об него. И смеялся весьма неприятным смехом. Его семьи никто никогда не видел, говорили, что он её прячет, ибо русские могут достать, да и Ахмед-хан не теряет надежды отомстить. Однажды он перепугал весь Пятигорск, явившись на водах, — проскакал мимо Елены Ахметьевой, в замужестве Долгопятовой. Они перебросились двумя словами, не более, и Елена пресекала всякие разговоры об этой встрече, да и кто поверил бы, что черкесский головорез пообещал ей вечное покровительство и скорую встречу? Он предлагал похищение, она обещала подумать. Из сказанного ясно, на какую прекрасную карьеру мог рассчитывать русский кавалерист при чеченском имамате.