Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 14

— Я страшно рада, что не родилась мужчиной, — говорила она, поглаживая. — Ведь ваша жажда всегда охотничья, всегда с насилием. Мне трудно было бы, знаешь, отделить зверское от человеческого.

— Но ведь тебе легко.

— Это случай совсем особенный. Я как бы один из вас, я не вижу тебя чужим. Но если бы я не росла в мужском окружении, мужчина казался бы мне таинственным, я страшно боялась бы. Если бы всех невест можно было хоть на год отдавать в Лицей…

Они засмеялись оба; они вообще многое теперь делали одновременно, вот и в уборную им захотелось синхронно. Но он пропустил её, конечно.

— Очень интересно, как мы теперь будем, — спросила она.

— Мы будем при первой возможности, — сказал он уверенно.

— Сомневаюсь, но пусть так. А что же дальше? Ведь рано или поздно выйдет наружу.

— Вовсе не выйдет. Пусть знают двое.

— Что знают двое, то знает свинья, — иногда у неё прорывались мальчишеские интонации, она прекрасно их усвоила и уже привыкла.

— Здесь другой случай. Согласись, Лицей не простое место. Я правда до сих пор не понимаю, как ты решилась.

— Как шпион в чужом войске. Подумай сам, разве ты отказался бы пожить в женском монастыре?

— Несравнимая вещь. В женском монастыре я умер бы от желания.

— Ну не все монахини хороши.

— Ты не понимаешь. Там другой запах, он возбуждает независимо от того, хороши или нет.

— Да, я не могу сказать, что хочу вас всех.

— Но скажи, по крайней мере ты думала обо мне?

— О тебе больше, чем об остальных. Сначала мне нравился Горчаков, потом Иличевский.

— Горчакова я могу ещё понять, — сказал он ревниво. — Но Иличевский — гладкое, пустое место…

— Не скажи. Он умён, и он хорошо пишет.

— Он пишет гладко, — зло настаивал Пушкин, — и он ненадежен ни в чём. Я терпеть не могу этой сладости.

Он только теперь заметил, что терпеть не может Иличевского. Пока она не сказала, что думала о нём, он относился к нему спокойно, но теперь ненавидел.

— Арап, — сказала она восхищенно. — Не зря кнут называется арапником! Скажи, ты мог бы меня ударить?

— Ты уж этого хочешь? — спросил он, мгновенно принимая насмешливый тон.

— Не хочу, а любопытно. Если бы приревновал — ударил бы?

— Козак любит балалайку и нагайку, — процитировал он песенку времён войны, известную ему от Давыдова. — Балалайку для компании, нагайку для жены.

— Я бы тебя не смогла, — протянула она. — Тебя надо беречь, вдруг удар придётся по голове, а голова у нас золотая…

Она погладила его по голове, желание проснулось мгновенно, и беседа на некоторое время прервалась — уже чуть более долгое время, чем в первый раз; второй раз всегда лучше первого.

— Как всё ужасно странно, — сказала она радостно.

3

В следующие полгода они прошли все положенные этапы супружества, ибо чувствовали, что жить вместе им не суждено, а потому надо всё успеть сейчас, до неизбежной разлуки Бог знает на сколько. Вообще было интересно — Пушкин много раз потом замечал, что все его любовные истории отличались необязательностью: могло быть так, могло иначе, ничего, переживём. Ему никогда в жизни не случалось впасть в подлинное любовное отчаяние, томиться по женщине по-вертеровски, до самоубийства. Во-первых, самоубийство само по себе невыносимо дурной вкус: каким бы напрасным и случайным даром ни представлялась жизнь, а всё-таки швырнуть этот подарок в лицо дарителю выходит несколько неблагодарно. Во-вторых… Вот вы говорите — к этим «вам всем» он во внутренних монологах часто внутренне обращался, — вы говорите, привыкши судить по себе, что он холоден, что он сам в центре собственного мира, что любое собственное сочинение дороже ему родни или друга… Но чём он виноват, если вся любовь и вся дружба пришлись на Лицей и всё последующее было бледною тенью, не дотягивало и вполовину до той остроты? Не холоден он был, а ранен навеки. И ничего нет дурного в том, чтобы быть холодным ко всем впечатлениям, полученным после рая с его единственной подлинностью.

Он вот ещё о чём думал: почему-то любовь — любовь? — к Татьяне, к Корсакову, как называл он её всегда, как Наполеон называл Жозефину «мой первый маршал», — вот это чувство к Татьяне не исключало увлечений, он продолжал заглядываться и мысленно примерять, он никогда не воспринимал её как единственную. Но просто она с самого начала была — «та», и оттого «ту» можно было не искать. Дон Гуан бесконечно перебирал испанок не потому, что искал, а потому, что была у него одна, с которой можно было всё: разговаривать, сочинять, спать, само собой. Но не ограничиваться же! Насытив главный голод, можно пробовать разные разносолы, как Крылов, говорят, начинает с телячьих котлет, а потом уже, капитально закусив, уделяет внимание прелестному и необязательному — желе, индейке, расстегаям… Он как бы раз навсегда нашёл музу, единственную собеседницу и несравненную любовницу, а сверх того возможно что угодно, ибо это всё уже не задевает сердца. Многие потом говорили, что была у Пушкина тайная любовь, сокрытая ото всех, тенью проступающая в любом женском образе; кому только не прочили эту роль! Но она была, тут опытный взгляд не ошибется. «Что думал ты в такое время, когда не думает никто?» — потому и думал, что была одна, с кем забывался. Он вошёл в жизнь зрелым, надкусившим, познавшим — после Лицея мог с полным правом говорить, что было уже всё. Вся его русская жизнь оказалась стремительна. Когда другие томились муками взросления и тратили лучший поэтический возраст на бесплодные домогательства и неудовлетворённую страсть, он всё пережил в шестнадцать и в семнадцать мог спокойно работать. И что всего удивительнее — он бывал и тронут, и увлечён, и попросту захвачен страстью или похотью, как угодно, но влюблён до отчаяния не был уже никогда. Не потому, что слишком дорожил собой и что Муза всех заменяла ему, а потому, что главное уже было достигнуто, и в этом главном ему досталась полная взаимность. Ничего нет прекраснее любви умных подростков, доставшихся друг другу без всякого предварительного опыта, во всей трогательности чистоты и взаимопомощи.

Так вот, поскольку отведено им было немного, они пережили все этапы супружества: первую радость, лёгкое раздражение, пытки безосновательной ревности, дикое любопытство взаимного узнавания и рассказов о детстве, первые размолвки и единственный безотказный способ примириться и всё простить. Была даже пресыщенность. Была даже мнительность: вдруг эта близость и полное понимание померещились? Но стоило ей или ему сказать что-то идеально точное, и эта фразочка, это словечко тут же пополняло их общий словарь, к лету уже весьма обширный. И, разумеется, материнство, какое же супружество без него? Эта новость поразила их как громом, но первое чувство всё равно было восторг. Ведь оба мы почти привыкли к мысли, что мы не люди, но оказывается — всё как у людей, возможно, со временем придётся даже умереть, но уж после-то смерти нас никто не разорвёт, мы наконец выспимся вместе, а то как не хватает этого сна, всегда урывками!

И ни слова упрёка — ни ему, что не позаботился, ни ей, что не предусмотрела. Ясно было, что выкарабкиваться придётся вдвоём; ясно было, что придумают. В конце концов, их для того и воспитывали так, чтобы находить выход из любого тупика, в крайнем случае — проламывая стену.

4

Так вот, Данзас пошёл к Чирикову. У Чирикова часто собирались, читали стихи и строили планы на будущее. Чириков был старше лицеистов на двадцать лет, но обращался с ними почтительно, без тени высокомерия. Помимо рисования, которое преподавал, он сочинял стихи и исторические разыскания, а в хорошем расположении духа гадал по руке. Он уверял, что видит каждого насквозь и читает в будущем, как в книге на неизвестном языке: смысл слов не всегда ясен, но различимы синтаксические структуры. Данзасу он предсказал два брака. Любопытно, что он и Корсакову однажды гадал, но странным образом ничего не увидел — или не пожелал открыть; сказал только со значением, что судьба преподнесёт ему сюрпризы как физического, так и химического свойства. Это было всё равно что ничего.