Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 13

Тот вечер вообще оброс легендами: сообщается, что Пушкин ужасно застеснялся, убежал и спрятался в саду, его искали — Державин хотел его обнять, — но никак не могли найти. В каком саду? Людям представляется, видимо, что в царскосельском парке стояло вечное лето и вода так и текла сквозь урну, несмотря на двадцатиградусный мороз, который как раз в этот день и трещал. А кому пришла бы странная фантазия, даже и в приступе самой судорожной застенчивости, прятаться в парке при таком климате? Нет, он точно побежал, но к себе, и в коридоре подошла к нему Корсаков, взяла за руку и взглянула в глаза особенным образом.

Было бы неправдой сказать, что между ними ничего до этого не было, что стихи подействовали, так сказать, на ровном месте. Как перед явлением гения всегда происходит генеральная репетиция — иногда в присутствии Разумовского, иногда без, — так и любимая женщина присылает предшественницу, а иногда перед главным свиданием, на котором будущие многолетние любовники раз навсегда узнают друг друга, между ними случается первая встреча, как бы прикидочная. Корсаков играла на клавесине в длинной комнате, где обычно музицировали, но сейчас был тихий солнечный осенний час, время личных занятий, вот он и занималась. Она играла Бетховена, Патетическую сонату, третью часть, в которой, как мы знаем, веселье и напряжение первой части сменяются даже как бы просьбой. Это интонация, с которой говорит застенчивая, но прекрасно всё про себя понимающая умная девушка, почти девочка, как бы улыбаясь, как бы слегка пожимая плечами. О нет, она говорит это не так, как иные, недолюбливающие себя, неуверенные, желающие скорей покончить с этим неизбежным этапом, неприятной условностью и перейти опять как можно скорее к разговорам. Mais non. Она говорила — и эта музыка говорит ровно то же самое в своём достойном, но ничуть не печальном до-миноре, в своём быстром allegro, немного задыхающемся, но не от волнения, а от радости. И она играла без спешки, без виртуозности, а с немного смущённой радостью: вот видишь, какая я. А сейчас я ещё больше тебе покажу. Мы умные дети, мы понимаем, как много радости мы оба можем от этого получить. Сейчас нам будет очень хорошо, надо только переступить совсем небольшой барьер, как я сейчас переступаю штаны. Ну вот такое это занятие, немного забавное, глядя со стороны, но без этого никак невозможна окончательная близость, сращивание, и мы никогда уже не прервём того, что начнём сейчас. Другие люди могут прервать, а мы пара навеки, как рассвет и закат, Россия и Запад, день и ночь. И в этом предложении, как в этой третьей части, было одновременно и нечто умоляющее — не сломай только, ни в коем случае нельзя испортить, — и нечто щедро и радостно дающее: как протянуть руки, полные прохладной воды, и вылить эту прохладную воду на склонившуюся перед ней раскалённую голову. Собственную же голову она слегка склонила набок и смотрела на него большими карими глазами. Это был взгляд приглашающий и при этом навсегда впускающий, дающий и навсегда берущий. Я беру тебя целиком со всем, что в тебе есть. Но тогда она этого не понимала и так даже для себя не формулировала, а просто давала ему полный и ясный намёк на то, что истинная её природа совсем не та, за которую себя выдаёт. Я женщина, гораздо более интересное существо, чем ты, чем все вы здесь; но ты мужчина, мужчин здесь очень мало, может быть, трое или четверо. Друг с другом мы можем стать и всегда быть тем, чем задуманы. Подойди и возьми меня, не меня, это неверно, но то во мне, что никому больше не показывают.

И он так заполнил её в этом осеннем свете, ничуть не прощальном, напротив, приветственном. Солнце садилось и тоже как бы пожимало плечами и как бы говорило: ах, нет, надо будет написать на это стихи! Он подумал, что мог бы написать на эту музыку довольно точное сочинение, только подобрать бы по числу слогов: ну хорошо, иди сюда! Слышишь, говорю, сюда! Ну иди же, иди же, ну извини, ну так, ну вот. Он и потом, когда бывало особенно хорошо вместе, сочинял какие-то совершенно бессмысленные слова на музыку их движений; а движения у них были очень сложные, вовсе не ямб или хорей с их двухсложными туда-сюда. У них всегда были дополнительные вибрации, паузы, лёгкие касания и перемещения, замирания, поправки, как четырёхстопный ямб в его исполнении, в котором всегда возникают спондеи, пиррихии, сильные и слабые доли, тончайшие и нежнейшие несовпадения метра и ритма. Глупые ебутся глупо, умные играют музыку, не зря музыку именно играют, в этом всегда есть момент игры, переодевания, в том числе переодевания мальчика в девочку, гения в соблазнителя, юноши в старика, девчонки в молодую мать — десяток масок может смениться за время одного соития. Но в тот октябрьский день, когда он и не начал ещё писать элегию, она только сказала ему посредством аллегро, что она женщина и всё у них будет; очень может быть, что она именно ему предназначена. Всё может быть, может даже очень быть, очень может, очень может, вот просто так и может быть. Да! Да! Да-да-да-да-быть.

Теперь же он, с бьющимся сердцем и сухими глазами и с таким же пересохшим приоткрытым ртом, замедлял бег по коридору; в коридоре было темно, пять часов январского петербургского дня, хоть и ясного, но всё равно очень короткого. Актовый зал весь сиял, а тут было сумрачно. Почему же он замедлял шаг? Он её не видел, но знал. И она знала и поэтому пришла. Она отделилась от стены и подставила ему губы, и он, имея к тому времени весьма небольшой опыт поцелуев, сразу понял, что ему надо делать.

Надо заметить, что в его жизни поцелуи никогда большой роли не играли. Роль поцелуя, считал он, переоценена. В его лирике, не говоря об эпосе и балладе, выход на тему осуществлялся прямо, стремительно, без экспозиций. Поцелуи нужны тем, кто долго запрягает, а он вспыхивал, как порох, и ему, наоборот, казалось опасным перегореть. К тому же целоваться, то есть правильно прилаживать свои губы к чужим, умеют очень немногие; это как театр — бывает либо очень хорошо, либо очень плохо, и чаще плохо, посредственно, поэтому он театра не любил и писал для того театра, которого ещё нет. Его пьесы в идеале надо играть в каждый вечер два раза — один так, другой противоположно; каждую фразу можно сказать двояко. Поэтому он любил балет, который почти невозможно испортить постановкой; танцевать вместо действия так же нелепо, как говорить стихами, подчинён танец такой же дисциплине и воле, воле в обоих значениях, и балет ему нравился, а водевили и тем более трагедии смешили. Вот и поцелуй был чаще всего смешон — слюнявостью, чмокающим звуком, укусом не вовремя, пыхтеньем, глупыми стонами, часто запахами, наконец; очень немногие делают это с единственно возможной естественностью. Они и теперь почти не стали целоваться, просто он прошептал ей в ухо:

— Я до сих пор не могу понять, как я раньше не видел.

— И все не видят, — прошептала она ему в ухо совершенно женским голосом, которого как же раньше он не слышал?! Или, как в лицейском похабном анекдоте, — из кустов доносился девичий визг, постепенно переходящий в женский?

И после паузы, вызванной покусыванием мочки, она прошептала ему:

— Эммаус.

Да, да, да! У него это тоже был любимый эпизод во всём Евангелии, эпизод, больше всего говорящий об искусстве, включая искусство любви. Они видели его, но не узнавали, и только когда он преломил с ними хлеб и раздал рыбу, узнали жест. И сразу стало не просто понятно, а непонятно, как раньше можно было не понимать. Узнаёшь, когда дают. И он блаженно, шепотом рассмеялся, и в его четырнадцатом они сразу повалились на узкую монашескую кровать и с внезапной деликатной лёгкостью, смехом и покусываниями раздевали друг друга уже лежа. В тот первый их раз она была сверху, почему-то это было очень естественно: в конце концов, решение принимала она, то решение, которое могло стоить ей всего, всего.

2

Нет ничего более возбуждающего, чем любовь двух умных подростков: они впервые открывают для себя удивительные возможности собственных тел, их возбуждает ещё просто быть голыми, их опыт полон ошеломляющей новизны, справиться с которой им позволяет лишь остроумие и тот род особого взаимного уважения, который никому, кроме вундеркиндов, не присущ. Они граждане новой земли, посланники будущего, они Адам и Ева, они дают миру имена. Понимают это только те, кто сам таким был, как создатель ваниады. Для всех секс — бремя, для многих — напоминание о смерти, и только для них — удовольствие; ну, для тех ещё, конечно, кто подсматривает, как вот мы с вами.