"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус" - Страница 952

— Обед в пятнадцать часов, — с порога сообщил мой младший брат.

— Как скажешь, медвежонок, — ответил я.

— Я не медвежонок, я — Рома.

К вечеру я всё чаще посматривал на часы. На закате прошлой жизни я отвык подгонять время — тогда оно и так шло слишком быстро. Но сегодня будто бы об этом позабыл: то и дело сверялся с часами и мысленно прикидывал, сколько часов и минут осталось до окончания понедельника одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года. До ужина в прихожей дважды оживал телефон. Оба раза звонил майор Иванов. Со мной он не разговаривал — выяснял у Нади «обстановку», давал ей указания. Эти указания в общих чертах звучали, как запрет выходить из квартиры и пускать в квартиру вообще кого-либо, не говоря уже о посторонних. Надя отвечала ему коротко, ни разу не уточнила, что разберётся со своей работой «без сопливых».

Третий раз телефон ожил, когда Ромка уже сидел у телевизора и смотрел «Спокойной ночи, малыши!» Трубку снял дед Женя (он то и дело нервно прохаживался из большой комнаты на кухню и обратно, словно тайком от нас ел пирожки). Почти тут же он позвал к телефону Надю, снова. На мой вопрос «Кто?» он ответил движением плеч и сообщил, что звонивший не представился. Я повернул лицо в сторону прихожей и прислушался. Надя то и дело говорила: «Да», «Я поняла», «Хорошо». Ни разу не сказала «Так точно», не выдала ни одной фразы длиннее двух слов. Хотя простояла в прихожей с трубкой у уха примерно минут десять. Она вернулась в большую комнату задумчивая, прошла мимо меня и уселась на диван рядом с Ромкой.

— Кто звонил? — спросил я.

Надя бросила в меня рассеянный взгляд и ответила:

— По работе. Получила инструкции. Саша, всё хорошо; всё, как обычно.

Я встретился взглядом с её глазами. Мне показалось, что я заметил в них растерянность и тревогу. Подумал о том, что «обычно» я подобные эмоции на Надином лице не замечал.

Ромка досмотрел обязательную телепередачу и отправился спать. Вёл себя, «как обычно» — я невольно присматривался к его поведению. Я посидел рядом с Ромкой на стуле, когда он забрался под одеяло. Младший брат с десяток минут терпел моё присутствие, но потом всё же напомнил, что «пора спать». Я не удержался и снова его обнял — Ромка стерпел и это. Я прикрыл дверь в комнату брата и улыбнулся будто бы случайно оказавшейся в прихожей Наде. Почувствовал запах валерианы — это «подкрепил» свои нервные клетки дед Женя. Вновь отметил, что из подъезда сегодня не проникал к нам в квартиру запах табачного дыма — сейчас меня это не удивило.

Тишина за стеной, в квартире соседей, теперь тоже не казалась мне странной. Зато она напоминала о той папке с бумагами, которую дед спрятал на полку в шкафу (Надя заявила, что завтра мы вернём её Иванову — такие инструкции она получила). Телевизор мы выключили, когда прослушали программу новостей. Новости меня сегодня вечером в очередной раз порадовали: в сравнении с бурлившим невзгодами остальным миром, СССР (по версии советского телевидения) был островком стабильности и спокойствия. От просмотра концерта мы отказались. Дед Женя и Надя уселись на диван — в очередной раз засыпали меня вопросами о будущем.

Сегодня их не интересовали политика, войны и катаклизмы. Они расспрашивали о том, какая музыка мне нравилась в будущем, какие интересные фильмы я там посмотрел. Словно ждали от моих рассказов того же, что и от телевизионных новостей: спокойных и оптимистичных посылов. Я их ожидания не подвёл: рассказал о свих любимых кинофильмах (как оказалось, все они были сняты ещё в советское время). Предсказал появление новогоднего шедевра Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», сообщил о скорых съёмках музыкального фильма «Три мушкетёра» и об Оскаре восемьдесят первого года за «Москва слезам не верит».

За десяток минут до полуночи мы с Надей отбросили маскировку и уже не прятали взгляды: пристально смотрели на стрелки настенных часов. Дед Женя вёл себя сдержаннее: он чаще посматривал на портрет жены за стеклянной дверцей серванта, а не на медленно пробегавшую по циферблату секундную стрелку. В голове мелькнула мысль о том, что представители ЦРУ запаздывали. Я её тут же озвучил: обратил в очередную шутку. Заявил, что если иностранные киллеры не уложатся в отведённый Ромкой для нашего убийства срок, то «в квартиру мы их не пустим». Ни дед Женя, ни Надя над моей шуткой не посмеялись. Да и я сам не улыбнулся.

Сердце в груди стучало чуть чаще обычного — будто бы подталкивало медлительную секундную стрелку. Тишина в квартире нарушалась только тиканьем часов и шумом машин на шоссе за окном. Я снова хмыкнул: решил, что сегодня мы будто бы встречали новый год. Недоставало только салата оливье, шампанского и длинной речи президента о том, что «прошедший год был трудным» (я отметил, что не помню, выступал и сейчас по телевидению с подобными новогодними речами Брежнев). Стрелка лениво кружила по циферблату. Мне показалось, что Надя затаила дыхание, когда стрелка отправилась на финальный круг. Я буквально заставил себя вздохнуть.

Всё.

— Полночь, — сказала Надя.

Она посмотрела на меня, чуть заметно улыбнулась и добавила:

— Значит, соседка.

Дед Женя кивнул.

— Точно, — сказал он. — Клавка, чтоб её…

— Поздравляю вас, товарищи, — произнёс я в духе новогоднего президентского поздравления. — День был трудным. Моемся и ложимся спать. Кино окончено. Спасибо за внимание.

На кухне шумела газовая колонка. Надя уединилась в ванной комнате — в комнату ко мне вошёл задержавшийся в квартире дед Женя. Он замер на пороге, приложил палец к губам. Я невольно приподнял брови.

Дед Женя бросил взгляд через плечо: в прихожую. Прислушался. Затем подошёл к креслу, сунул руку в карман трико и вынул оттуда газетный свёрток (размером с Надину ладонь). Протянул его мне.

— Глянь-ка, Санёк, — почти шёпотом сказал Евгений Викторович.

— Что это?

Я задал вопрос так же тихо. Дед Женя показал на свёрток пальцем и будто бы меня поторопил. Я развернул газету… и невольно хмыкнул. Потому что увидел стопку клочков бумаги, исчерченных чернильными штрихами.

Ромкины рисунки, разорванные до размеров игральных карт. Я заметил на верхнем клочке знакомые завитки — как на иллюстрациях к роману «Два капитана». От этих бумажек неприятно попахивало — побывали в мусорном ведре.

Я поднял на деда Женю глаза и спросил:

— Здесь оба?

Евгений Викторович покачал головой и показал мне три пальца.

— Три? — переспросил я. — Третий… твой?

Дед Женя кивнул — наклонился ко мне и двумя пальцами вынул из стопки обрывков бумаги нижний клочок. Предъявил его мне. Там я чётко увидел нарисованный при помощи чернильных штрихов примечательный нос и часть глаза.

Я покачнул рукой, где на ладони лежала газетная бумага (дед не пожалел для этого свёртка свежий номер газеты «Советский спорт», словно очень спешил его соорудить) и порванные на куски нарисованные моим младшим братом портреты.

Поинтересовался:

— Давно он выбросил?

— После ужина, — прошептал дед Женя.

— И ты молчал?

Евгений Викторович развёл руками и выразительно указал в направлении ванной комнаты, где сейчас мылась Надя. Он забрал у меня обрывки рисунков и поспешно завернул их в газету. Сунул свёрток в карман трико и вздохнул.

— Клавка, — едва слышно произнёс он. — Зар-раза.

Во вторник утром Надя выглядела не выспавшейся. Я ночью спал, как убитый (это сравнение мне показалось забавным). Не слышал, как часто она просыпалась и спала ли вообще. Надя клочки портретов не видела — быть может, поэтому караулила мой сон и ночью. Утром она делала рядом со мной зарядку, потирала чуть воспалившиеся от недосыпа глаза. За завтраком Надежда почти не говорила, словно и на кухне «контролировала ситуацию». Ромка вёл себя, как ни в чём не бывало: позавтракал с аппетитом (пирожки с картошкой ему понравились). Натянул отутюженную вчера дедом Женей форму, повязал под воротником рубашки пионерский галстук.