Я вернулся. Дилогия (СИ) - Валериев Игорь - Страница 12

— Нажать кнопку №7. Нажать кнопку №7. Нажать кнопку №7.

Доходит до бойца. Тот нажимает кнопку, держит её и докладывает:

— Кнопка №7 нажата.

По цепочке:

— Кнопка №7 нажата. Кнопка №7 нажата. Кнопка №7 нажата.

Доходит до председателя комиссии, тот переворачивает страницу, чешет голову и мрачно изрекает:

— И быстро отпустить.

В общем, я тогда не понял, зачем меня учили пять лет, когда все работы регламентированы таким образом. И только во время подготовки очередного «Протона» к полёту уже на стартовом столе, когда началась заправка, и из двух мембранных клапанов двигателей второй ступени полился гептил и амил, а разделяло их ребро жёсткости топливного бака высотой с ширину ладони, я понял, к чему меня готовили и учили.

При соединении гептила и амила, они возгораются. Клапана травят, всё стало заволакиваться клубами бурого тумана с резким запахом протухших яиц и ещё чего-то. Я смотрю на ребро жёсткости бака горючего первой ступени, который разделяет два ручейка из горючего и окислителя и вспомнил сразу всю систему подачи топлива в мембранные клапаны, установленные в магистрали горючего камеры сгорания четырёх двигателей второй ступени ракеты-носителя «Протон». И что мне сейчас надо делать, чтобы не взорваться вместе с ракетоносителем.

Я вздрогнул, и по телу пробежали мурашки. Кажется, я разобрался, почему меня так несёт на воспоминания про Можайку и Байконур, и о чём я хотел подумать. На уровне подсознания я не хочу окончательно отказаться от обучения в академии Можайского и дальнейшей службы на космодроме. Ведь это так было престижно.

Было, пока страна не распалась, после чего всё покатилось в пропасть. Быть офицером стало не престижно, как и Родину защищать. Космодром просто развалили, а офицеры, специалисты высочайшей квалификации разбежались кто куда. А как было не бежать, если по шесть — восемь месяцев не платили зарплату. Офицеры в солдатской столовой в котелки собирали из котлов для варки остатки пищи, чтобы хоть чего-то поесть.

Мне тогда повезло. Я в эти непростые годы уже ротой охраны командовал, и у меня каждый месяц два-три караула выездных было. Они ездили на заводы за ступенями ракетоносителя и за космическими аппаратами для получения и их охраны при перевозке. На каждого бойца выдавался суточный паёк по норме №17, как десантуре. В этот паёк входила пачка галет, сухари, банка мясной тушёнки, две банка каши с мясом, плюс банка консервированного колбасного или сосисочного фарша, или печёночного паштета, или «Завтрака туриста», чай, сахар, и сухое горючее — для разогрева. Кроме суточного сухпайка караулу выделялся дополнительный паёк из круп, овощей, молочных и рыбных консервов.

Как правило, из этого двухнедельного и более железнодорожно-караульного тура бойцы возвращались, поправившись килограммов на пять, и с большим остатком консервированной продукции. Ездили они в специальной теплушкес хорошо оборудованной кухней. Консервы надоедали через несколько дней, и они их меняли на станциях у местных на нормальные продукты, из которых и готовили себе нормальную еду.

Тогда особенно тушёнка ценилась. Её в основном и меняли. В караул выезжало восемнадцать бойцов с двумя офицерами. Вот и считайте. Ежедневно на обмен можно было толкнуть только по двадцать банок тушёнки или мясного фарша, плюс сорок банок перловки и гречки с мясом.

Из неистраченных и привезённых назад консервов приличная доля доставалась мне, как командиру роты. Так что у меня семья, и я сам не голодал. Правда, сын, когда вернулись в Россию, лет пять на консервы смотреть не мог и в рот их не брал. Наелся досыта.

А вот многие офицеры от безысходности забивали на службу и шли торговать на рынок. Что говорить про молодёжь, когда полковники за прилавком стояли и торговали женским бельём, за которым ездили в Бишкек.

Когда появилась возможность уволиться по не подписанию контракта в 1996 году, то в частях Байконура остались пришедшие на службу молодые лейтенанты с контрактом на пять лет и те офицеры, кому до пенсии оставалось пару лет дослужить. Все остальные ушли.

Так что, нет. В Можайку или в другое военное училище, как и в милицию не пойду. Это только в книгах, да сериалах служба в милиции так красиво описывается, на самом деле — это самая ненормированная, нервная и грязная работа. Грязная, в том смысле, что приходиться общаться с отребьем общества. А как говориться, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Ребят с уголовного розыска, а особенно оперов из отделов по борьбе с организованной преступностью тяжело было отличить от братков, которых так много развелось в девяностые. По внешнему виду и поведению настоящие бандиты, только с ксивами и стволами, носимыми открыто.

Так что милицию отметаем вслед за военной службой. Что ещё отметаем? Прекращаем ходить в секцию лыжного двоеборья. Это прыжки на лыжах с трамплина и лыжные гонки. В эту секцию меня отвёл еще десятилетним отец. Отвёл к своему другу Видавскому Владиславу Казимировичу.

Так получилось, что в своё время, когда отец до армии и женитьбы жил в Горьком и работал токарем на заводе Петровского, он попал через своего двоюродного брата в компанию, где верховодил Гарий Напалков -человек-легенда среди летающих лыжников.

В 19 лет в 1968 году он выиграл этап «Турне четырёх трамплинов» в Инсбруке. В 1970 году на чемпионате мира по лыжным видам спорта в Высоких Татрах взял две золотые награды — на обоих трамплинах К‑70 и К‑90. Таких результатов по прыжкам с трамплина больше никогда, ни у кого, ни в СССР, ни в России после него не было.

В эту компанию входил и Владислав Казимирович, тоже летающий лыжник, тренировавшийся вместе с Гарием у одного тренера. Больших успехов он не достиг, но призёром Всесоюзных соревнований был, и звание мастера спорта имел. На Щёлковскому хуторе, можно сказать, рядом с нашим домом было три трамплина К-15, К-20, К-30 и отличные трассы для лыжных гонок.

Я этим видом спорта увлёкся основательно. Особенно прыжками с трамплина. И Владислав Казимирович хвалил меня, говоря, что я отлично чувствую полёт, и у меня большие перспективы. Я после таких похвал рвал жилы. Моей мечтою было стать вторым Гарием Напалковым.

И вот, по-моему, как раз после этой моей серьёзной болезни на хуторе проходили городские соревновании по прыжкам на трамплинах К-20 и К-30. Я по возрастной группе прыгал с К-20. Ещё не восстановившись после болезни, я под взглядами отца и деда по материнской линии, приехавшего в гости, попытался выжать из двух попыток всё, что мог, энергично прыгая со стола отрыва, и затягивал полёт, пытаясь улететь как можно дальше.

Как результат, два раза серьёзно грохнулся. Трамплинные лыжи, в отличие от горнолыжных очень длинные, тяжёлые и не отстёгиваются, поэтому по горе приземления после падения кувыркаешься так, что не поймёшь, где голова, где остальные части тела, а где лыжи. Именно тогда у меня в спине, что-то хрустнуло. Несколько дней поболело и перестало. Дед потом дома за столом после нескольких рюмок отцовского самогона, сказал, что чуть инфаркт не заработал, глядя на мои падения. Отец прокомментировал всё одним словом — «слабак».

После этого я продолжал прыгать, пытаясь доказать отцу обратное, пока серьёзно не упал весной 1984 года уже на летнем К-40 в центре трамплинов на Сенной. Тогда из-за внезапного, сильного порыва ветра, который сильно развернул меня во время полёта, я грохнулся, приземлившись почти попрёк горы приземления. Кувыркался тогда… Лучше не вспоминать. И опять сильно ушиб спину.

А через несколько месяцев осенью того же года была приписная медицинская комиссия в военкомате, и хирург, которому что-то не понравилось с моим позвоночником, отправил меня на рентген, который показал компрессионный перелом трёх позвонков и две грыжи Шморля. Как результат, три месяца неподвижно лежал на вытяжке, потом ещё три в гипсе от подбородка до паха, и год в корсете. Чтобы поступить в Можайку, Андрюха Молдавский за меня сделал снимок позвоночника, с которым я прошёл медкомиссию.