АдвокатЪ 3 (СИ) - Фишер Саша - Страница 32

Я фыркнул. Да уж, история из тех, о которых смешно рассказывать потом, через много лет. Но вот находиться в ней в моменте совсем даже не весело.

— Вам смешно, — сказал Федька с горькой обидой. — А нам каково? Мамка в слезах, отец орет, что он не дом строил, а Иордан устроил. Младшие радуются, кораблики из щепок пускают по воде из подпола. А я, как старший, должен это все разгребать и воду ведрами таскать. А она не убывает! Приходил околоточный надзиратель, сказал, что мы теперь не домовладельцы, а «судовладельцы», и что если вода размоет склон и мы сползем в Волгу всей избой. Это будет нарушение речного устава, и нас оштрафуют. А за что штраф-то, барин? Мы же не нарочно!

— Штраф? — я прищурился. — Тут еще вопрос, кто у нас кому платить должен…

Я задумался. Социальная помощь, конечно, не самая сильная сторона Российской Империи. Но получить ее все же было возможно.

— Что вы сказали, барин? — Федька заглянул мне в лицо, хлопая ресницами. — Кому платить?

— Ваш дом надо не ведрами спасать, а бумагой, — сказал я. — Пойдем-ка ко мне, Федька. Без стола нам с тобой никак не обойтись.

— Для чего это? — спросил Федька.

— Ты у нас в суд да в присутственные места всякие прошения бегаешь относить, — подмигнул я. — А на себя это ни разу не примерил. Зря что ли ты в конторе присяжного поверенного поручения выполняешь? Пойдем-пойдем, покажу тебе, что такое правильная канцелярская осада.

Мы тихонько прошли по коридору до моей каморки. Я усадил Федьку на табурет, поставил перед ним чернильницу и положил лист бумаги.

— Перо и чернила — вот твое оружие, — сказал я. — Писать же ты умеешь?

— По-печатному, — смутился Федька.

— Годится, — кивнул я. — Я буду диктовать, а ты записывай. Вот тут наверху пиши: «В Уездную Земскую Управу. Покорнейшее прошение мещанина города…» — как фамилия ваша?

— Тюрины мы.

— «…мещанина Тюрина, проживающего в собственном доме на Волжском косогоре». Указал? Теперь слушай суть. «Дом сей, составляющий единственное пристанище для многодетного семейства, претерпевает необыкновенное стихийное бедствие. При производстве безобидных работ по расширению жилого помещения в подпольном пространстве означенного дома отверзся из земли водный источник. Вода в обилии наполнила погреб и нижние венцы сруба, грозя размытием грунта, порчею строения и самой жизни обитателей, среди коих шестеро малолетних детей и женщина на сносях».

Федька поднял голову, и в глазах его читалось изумление. Оказывается, их мокрый погреб — это не позор, а «необыкновенное стихийное бедствие», почти кораблекрушение.

— Далее пиши, — продолжил я, переведя дух. — «Означенный источник не токмо угрожает разрушением моему дому, но, как явствует из свидетельства соседей и самого господина околоточного надзирателя, может повлечь оползень всего берегового откоса, на коем стоит не одна наша изба, но и иные строения, а также проезжая дорога. А посему честь имею покорнейше просить Управу, на основании статей 2-й и 4-й Положения о земских учреждениях, командировать инженера или сведущего в гидравлике техника для освидетельствования сего природного казуса. А также — постановить об отпуске мне из земских сумм безвозвратного пособия на производство дренажных работ, отводящих воду, и на укрепление склона, в размере…» Сколько отец-то ваш насчитал?

— Папенька говорит, тут одной глины да труб на полста рублей выйдет, — пискнул Федька. — А где ж нам такие деньги? Мы и так постное едим до сентября.

— Пиши «в размере семидесяти пяти рублей», — добавил я. — Просят всегда больше, срезают ровно на треть.

— И что, вот так просто? — Федька вывел последнюю букву и от радости подпрыгнул так, что табуретка жалобно скрипнула.

— Это только начало, Федька, — усмехнулся я и положил перед Федькой следующий лист. — Управа с деньгами вот так запросто не расстается. Пиши дальше. Вот тут в шапке: «В городскую Управу… Покорнейшее прошение». Теперь вот здесь продолжай. «Являясь домовладельцем на косогоре, я внезапно оказался владельцем естественного водотока, проходящего под моим жилищем. Согласно статье 434 Устава строительного, обязанность укреплять берега и предотвращать обвалы возлагается на владельцев прибрежных участков, однако в сем случае вода исторглась из недр без моего на то соизволения и без всяких строительных ошибок…»

По букве, конечно, Горный устав этому случаю не очень подходил, но в канцелярской осаде важно не столько доскональное следование букве, сколько уверенный тон и настойчивость. Федька старательно выводил корявые буквы. Документ получался на вид очень потешный, но это не делало его менее значимым. Имелся дух документа, а в российских присутственных местах дух значит не меньше буквы.

— И еще одно коротенькое прошение, — сказал я. — Во врачебную управу или даже земскому врачу. Смысл такой: в жилом помещении стоит холодная вода, сырость необычайная, кашель у детей, мать на сносях. Пусть санитарный надзиратель составит акт о том, что дом в таком виде для жилья опасен. Когда есть угроза заразных болезней, деньги выдают скорее.

Когда Федька закончил писать, пальцы его тряслись от напряжения. И поставив точку, он посмотрел на меня почти жалобно.

— Ну вот, — сказал я, складывая бумаги вместе. — Это твой арсенал. Завтра утром поедешь с отцом сначала в Земство, потом в Городскую, потом в больницу. Скажешь отцу, кланяться в пояс, говорить «благодетели». А ты сам стой молча и гляди голодным воробьем. Понял?

Он прижал бумаги к груди, потом поднял на меня глаза.

— Барин, — спросил он вдруг, — а если не дадут?

Я усмехнулся и положил руку на его плечо.

— Тогда, брат, вернемся сюда и напишем еще четыре бумаги. Губернатору в Симбирск, на строительное отделение, в газету «Волжский вестник» — статью о феномене. И тогда они сами прибегут. Главное в нашем деле — не исчерпать чернил. Понял?

Федька кивнул и вскочил, будто ему уже нетерпелось начать осаждать присутственные места, засыпая их прошениями и жалобами. Но потом вдруг встрепенулся.

— Ой, барин! А вы же когда зашли, будто мне хотели сказать чего-то, — проговорил он. — А я тут на вас напал со своим ключом… Поручение что ли есть какое?

— Есть, Федька, — кивнул я. — Простое, но важное. Помнишь подворье на Марьином спуске?

— Это где сестрица ваша с пузатым купчиной живет теперь? — спросил он.

— Верно, — кивнул я. — Нужно чтобы ты и твои парни устроили за ним наблюдение на весь световой день. И как только в окне на втором этаже появится горшок с белой геранью, мигом мчаться ко мне и сообщить. Понятно?

— И только-то? — лицо Федьки чуть разочарованно вытянулось. — Легкотня…

— Сделаешь? — я придержал его за плечо и заглянул в глаза. — Справишься сам с расписанием дежурств?

— Не сомневайтесь, барин! — пообещал Федька. — С рассветом завтра отправлю Гришку, он раньше всех встает. К полудню его Куница сменит, а Сенька ввечеру. А я на подхвате буду.

Федька умчался, а я направился, было, на кухню, ужинать. Но по дороге услышал в конторе чьи-то шаги. Обычно в этот час Сергей Аполлонович уже уходил к себе наверх, а Павел и писарь расходились по домам. Я тихонько подошел к двери и прислушался.

Сергей Аполлонович что-то бормотал себе под нос, словно репетировал речь в суде и, не останавливаясь, ходил из стороны в сторону. Я заглянул в щелочку.

— «Предстательствовать» — скверно, — вполголоса проговорил Сергей Аполлонович. — Пахнет семинарией. «Ходатайствовать»? Нет, я не проситель. Я голова!

Он выпрямил плечи, гордо вскинул подбородок и принялся активно жестикулировать рукой, словно сопровождая важную пафосную речь.

— … каждый костыль, вбитый в шпалу, станет золотым гвоздем в прочный фундамент нашего благосостояния! — услышал я. — … ибо движение — жизнь, а застой — смерть! С нами Бог и цивилизация!

Сергей Аполлонович остановился в горделивой позе напротив зеркала.

«Пожалуй, это подходящий момент для сообщения плохой новости», — подумал я и вошел, уже не скрываясь.