Плод плоти (ЛП) - Офелия И. В. - Страница 60

Я оглянулась через плечо. Ветер шептал мне какое-то послание, затерявшееся далеко среди морей, постукивал по старому стеклу. Вода отсюда выглядела не так впечатляюще, но весь вид целиком был завораживающим. Вдалеке виднелись маяк и мостик, соединяющий один из многих островков, которые мы привыкли называть городом. Если посмотреть подальше на запад, можно было разглядеть сияние мечты, громаду из железа и камня, тянущуюся к небесам, башни, возведенные человеком, чтобы поприветствовать Бога у райских врат.

— Клянусь, они чистые, — Аркадий сел рядом со мной на матрасе, где мы устроили импровизированный пикник.

У него в руках были две разные банки, одна из-под джема, а вторая — из-под маринованных огурцов. Они были щедро наполнены вином, которое стоило дороже, чем его аренда за месяц.

— Навевает воспоминания, — я элегантно взяла банку у него из рук.

— О, о тех временах, когда у тебя был один дом, а не два? — пошутил он.

Я тихо рассмеялась.

— Скорее уж о любимой еде.

Он странно посмотрел на меня, выгнув бровь.

— Семья кормила тебя, как мышь, несмотря на все свои деньги?

Я кивнула.

— Они кажутся щедрыми… даже добрыми. Но они куда более жестоки, чем можно подумать, — я пожала плечами. — Хотя, полагаю, я сама виновата. Долгое время я злилась на весь мир кроме них.

— Это из-за твоего выбора профессии?

— Нет, хотя отчасти и из-за него, — пробормотала я, жуя тонкий ломтик вяленого мяса. — Они игнорируют детали. Называют это «бизнесом», но на самом деле это пренебрежение. В детстве я этого не понимала. А потом вдруг стала инвестицией. Если предложить такое в качестве альтернативы, это покажется спасением. «Будь полезной или голодай», говорила моя мать. Она та еще стерва. Думаю, я поэтому и не хотела бросать танцы.

— И что принято есть во французской глубинке?

— Дешевое мясо и сладкие фрукты, — ответила я.

— Мне сложно представить себе обстоятельства, в которых такая экономия была бы оправданной.

— У тебя слишком доброе сердце, — тихо проговорила я. — Мне хотелось бы, чтобы и у меня было такое же, но в глубине души я больше не верю, что это возможно. Когда-то я думала, что и во мне живет доброта, но потом выросла и поняла, что у многих людей на уме лишь собственные интересы.

— Поэтому ты и заболела? — он откинулся назад и оперся на руку, склонив голову, пока ел персик.

— Да.

Ненадолго повисла тишина, но она не была тяжелой. Просто мы оба погрузились в раздумья.

— Мог ли ты себе представить, что окажешься в такой ситуации? — я повернулась к нему. — Уверена, что когда ты женился на богатой, то думал, что она окажется поинтереснее.

— Нет, — тут же ответил он, — но теперь я и представить не могу, чтобы все было иначе.

— Что, правда? — ухмыльнулась я. — Так я лучшая из тех, кто у вас был, мистер Художник?

— Ты — единственная, кто у меня был.

Я моргнула, пытаясь осознать его слова.

— Не лги мне. Я не дура.

— Ты кто угодно, но не дура, — рассмеялся он, обмакивая кусочек фрукта в вино и поднося к моим губам.

— Ты слишком опытный. Слишком много знаешь, — проговорила я, жуя. — Не то, чтобы это было плохо, я от этого только в выигрыше.

Глядя на него в ту минуту, я не могла обнаружить ни единого намека на шутку.

— Ты что, говоришь правду? — ахнула я.

— У меня есть привычка считать других важнее себя, — он попытался говорить игриво, — и их потребности выше своих.

— Как это? Почему? И ты никогда не хотел изменить этого?

— Так я чувствую себя лучше. Чувствую себя хорошим, — сглотнув, он отвел взгляд. — Петра, сейчас удачный момент, чтобы я рассказал тебе правду?

От его слов у меня внутри все сжалось.

— Конечно.

— Я сам страдаю от недуга. От навязчивых мыслей, — признался он, не в силах посмотреть на меня, — о том, чтобы причинять людям боль.

Я ничего не говорила. Я боялась перебивать, чтобы ему не показалось, что его опять заставляют замолчать.

— В минуты эмоционального напряжения, такого как гнев или страсть, я боюсь поддаться этим порывам. Я избегал сразу и серьезных отношений, и секса с проникновением, — объяснил он срывающимся голосом. — Все в порядке, пока я действую ртом, руками, словами, но есть что-то в том, чтобы настолько открыться кому-то. Эта интимность делает мысли сильнее. Это невыносимо. Так что я оставался девственником в традиционном понимании.

— Значит, ты не шутил, когда говорил, что думаешь о том, чтобы причи…

— Я бы никогда, — перебил он меня, наконец решившись посмотреть мне в глаза. Свободной рукой он сжал мою. — Я… рад, что это произошло с тобой.

Держа его за руку, я смотрела, как отблески свечей пляшут в его глазах, словно крошечные феи, празднующие союз. С моих губ сорвался тихий стон, когда я высвободила руку, взяла банку с вином и посмотрела на собственное отражение. Потом поверхность вина дрогнула, и свет помутнел у меня перед глазами.

— Петра, — Аркадий обхватил мое лицо и потянул к себе, пока мы не коснулись лбами. — Что-то не так? — его голос дрожал, как и руки.

Покачав головой, я потерлась щекой о его ладонь, совершенно точно размазывая по ней слезы.

— Я ошеломлена.

— Как мне тебе помочь?

Я снова покачала головой и зажмурилась, чтобы сморгнуть слезы и снова посмотреть на него.

Он успокаивающе выдохнул, избавляясь от той тревоги, что я в нем вызвала. Он поднял банку так, что она оказалась между нами, и я сделала то же самое. Мы переплели руки и поднесли банки к губам.

Мы робко смотрели друг на друга, с каждым вздохом обмениваясь молчаливыми посланиями и возникшей близостью. Потом мы одновременно выпили вино. Это был глупый, никому кроме нас не понятный жест.

Аркадий потянулся через матрас и поставил иглу граммофона так, чтобы Сильфида начала играть с самого начала. Так мы и смотрели, как над нашими окутанными пламенем свечей мечтами поблескивали звезды.

Глава 3 7

Глава 37

Артистка

Лениво зазвонил тяжелый колокол, и я открыла глаза. Перевернувшись на спину, я увидела птиц, скользящих на нежном ветру на фоне красно-фиолетового рассветного неба, заключенного в раму окна. Бухта только начинала просыпаться, пока меня покидали последние остатки сна.

Потянувшись вбок, я нащупала пустые простыни. Кабинет управляющего был пыльным, каждая частичка танцевала в лучах света. Подавив зевок, я села, закутавшись в одеяло. На стуле возле кровати обнаружилась записка.

Ушел за завтраком, скоро вернусь.

А.

Я надела корсет и нижнюю юбку, чтобы хоть как-то защититься от порывов ветра. Не спеша, я надела вчерашнее платье. Запах глины щекотал мои ноздри, пока я расправляла юбки и спускалась на первый этаж.

Дневной свет прогнал призраков предыдущей ночи. Без танцующих теней статуи были просто статуями. Свечи догорели, воск засох на полу вместе с потухшими фитилями.

На небольшом рабочем столике стояла забытая банка с водой, в которой отмокали небольшие инструменты. Рядом лежали утренние газеты. Свет из круглого окна ложился на пол овальным пятном. Следы на покрывающей бетон пыли повторяли мой вчерашний танец.

Я провела по столу пальцами, коснулась металлических инструментов, которые звякнули друг о друга, и взяла газету. Она слегка промокла от утренней росы, немного чернил стекло к краям.

ВОЗЛЕ ФАБРИКИ ЛАГО ВЫВЕСИЛИ ОТРУБЛЕННУЮ РУКУ: НАШ ИНФОРМАТОР СООБЩАЕТ О НАРУШЕНИИ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

Чтобы понять написанное мне потребовалось несколько секунд тупого вглядывания в бумагу. Я продолжила читать:

Рано утром наш главный редактор получил наводку, которая привела к обнаружению останков, принадлежавших бывшему коронеру Нью-Йорка, Винсенту Карлайлу, около фабрики ЛАГО в Кингз Каунти. Отрубленная рука была приколочена к двери и изогнута под прямым углом, словно указывая на стопку бумаг, также прибитых ко входу. Наши источники смогли определить принадлежность конечности лишь по кольцу с инициалами на одном из пальцев.