АльтерНатива (СИ) - Номен Квинтус - Страница 58

В общем, очень непростая у них установка получилось, в ней еще стопятьсот теплообменников было поставлено и все это как раз из нержавейки и было сделано. Но лично меня больше всего удивило то, что кроме аргона в Богородске (точнее, на заводе в Электростали) ничего не использовалось, а под аргоном они в электропечах какие-то хитрые стали варили. Понемножку варили: на заводе уже две индукционных «аргоновых» электропечи стояли, примерно на полтонны каждая, и вроде бы в них они сталь ну совершенно невиданную получали — но куда они всю ее девали, я так и не понял. Потому что с завода, кроме замков и теперь еще «столового серебра» только поварские ножи выходили…

Но опять: мне на все это было, по большому счету, плевать. Не потому плевать, что было безразлично, будут ли в компании мои «изобретения» выпускать или нет, а потому, что мне было интересно совсем другое — и вовсе не учеба в училище. Занятия-то я не пропускал и учился уже по-настоящему: оказалось, что довольно многое я по той же физике или не учил в школе, или не так понял — а тут внезапно стал кое-что понимать лучше (или вообще впервые о чем-то услышал), и мне науку постигать все же интересно стало. Но гораздо больше меня интересовало, чем занимались господа Вишняков и Яблоков, которые чуть ли не каждый день что-то в нашей роторно-конвейерной патронной линии меняли. И линия эта теперь в основном ночами работала, а она, насколько я понимал, основную прибыль от игрушечных пистолетиков и обеспечивала! Хотя на ней по сотне патронов в минуту выделывалось, а работала она минимум часов по двенадцать в стуки, так что у меня периодически закрадывались смутные сомнения на предмет того, куда всю эту продукцию Василий Михайлович вообще девает: по моим прикидкам, чтобы все выпущенные патрончики тратить, все покупатели пистолетиков должны были каждый день по паре коробок патронов расстреливать…

Но в середине мая до меня дошло, что патрончики, скорее всего, впрок делались и на каких-то тайных складах прятались: как раз Вячеслав Анатольевич и Сергей Григорьевич приехали в мастерскую с десятком крепких работяг — и линию вообще разбирать стали. И разобрали ее буквально за четыре дня, а потом все разобранное из мастерской и вывезли. Причем почти все это железо даже вывозили «не по-людски»: не на ломовых извозчиках, а на двух автомобилях. А вот куда все вывезли, мне никто не сказал…

Однако долго мучиться догадками мне не пришлось, и вовсе не потому, что я все узнал. Просто кое-что другое, причем гораздо более интересное начало вокруг происходить. Непосредственно на Козихе: двое парнишек из числа моих «постоянных слушателей» с грустью сообщили, что они «до конца месяца» уедут куда-то и больше ко мне приходить слушать книжки уже не смогут. А причиной оказалось то, что они не сами уехать решили (то есть не их родители так решили), а что дома прежний владелец кому-то продал и всех, кто там раньше жил, как раз и выселяют. Дело, в принципе, обычное: в последнее время такие дома достаточно часто перепродаваться стали и как раз обитателей «дешевого жилья» под этим соусом и выселяли, так как новый владелец перед ними вообще никаких обязательств не имел. И часто дома даже не «кому-то» продавали, а, скажем, родитель ребенку своему — но владелец юридически менялся и после этого дом или перестраивался (если он каменный был), или просто сносился для постройки на том же самом месте нового, с более дорогим жильем…

Но тут дома были именно другим человеком выкуплены, а в конце мая оказалось, что их как раз господин Салтыков и выкупил. А покупать в Москве дом, даже деревянный и полуразвалившийся — точно не лучшая инвестиция, если новый владелец не собирается что-то действительно очень хорошее выстроить. Потому что обычно доходный дом продавался за сумму, равную (а чаще заметно превышающую) доходу с этого дома лет так за семь — а деревянные двухэтажные строения, которые начали как раз в конце мая сносить, владельцу давали от шестисот до восьмисот рубликов в месяц. С другой стороны, на этом же месте новый дом выстроить (причем каменный) обходилось куда как меньше, трехэтажные дома в Богородске, которые там для рабочих строились, обходились компании рублей так тысяч по пятнадцать-семнадцать.

Но Василий Михайлович выкупил, как я чуть позже узнал, не два стоящих на первой линии Большого Козихинского дома, а сразу шесть домов, на Большом и на Малом Козихинском — и все их снес. А ведь на снос-то тоже какие-то, причем не самые мелкие, денежки нужны — а он мне втирал, что денег в компании нет…

Ну, я все же не выдержал и в гости к нему зашел, права, прикинувшись, что «случайно мимо проходил и вдруг очень пить захотел». И вопросик про денежки ему и задал. Откровенно говоря, давно я не видел, чтобы взрослый и в чем-то даже солидный мужчина так заразительно смеется:

— Федька, вот скажи мне, только честно: ты сам-то помнишь, что мне говоришь? Какие мне советы даешь?

— Конечно помню!

— А по тебе и не скажешь… Ну да ладно, мне и напомнить нетрудно. Ты же сколько раз мне говорил, как рабочих хороших для работы на наших заводах заманивать надо? Во-первых, жильем достойным, а во-вторых, для их детей школами всякими и прочими заведениями…

— А вот тут вы, Василий Михайлович, сами проврались: про школы и сады детские я говорил как раз во-первых.

— Да плевать! То есть тут ведь все просто: в конце лета новый завод на Пресне пускать уже станем, а рабочих там селить просто негде. Да и те, кто там живут, они, как ты сам говоришь, испортят нашим уже рабочим и их детям… слово забыл.

— Менталитет.

— Во-во, его испортят. А тут вокруг проживают люди достойные…

— Я бы не сказал.

— И не говори, недостойные тут проживать уже не будут.

— А вот это ошибка, их все же не гнать надо, а перевоспитывать!

— Вот ты этим и займешься, только чуть позже, когда училище закончишь, то есть через год. А нам пока выбирать не приходится, делаем что можем. Потому как завод новый уж точно ждать не может. А почему… вот каникулы у тебя начнутся, сядем и все обсудим. А пока домой беги, у меня дел и без тебя много. Но как раз к июлю, надеюсь, я с ними все же разберусь…

Глава 22

Вот интересно: разница между десятилетним мальчишкой и мальчишкой лет четырнадцати сейчас была гораздо меньшей, чем между тринадцатилетним и семнадцатилетним, и я это особенно сильно почувствовал уже во время экзаменов за пятый класс. На самом деле я это и раньше заметил, но как раз на экзамене, особенно когда учителя тринадцатилетнего меня ставят в пример семнадцатилетним лбам, это стало просто в глаза бросаться. А еще год назад… то есть и год назад разница стала проявляться, так что в классе я как раз «в группе пятнадцатилетних» в основном тусовался, а более старшие соученики — они и от пятнадцатилетних (тогда еще на год все же более младших) стали очень быстро дистанцироваться. И разделение шло исключительно в силу определенных возрастных изменений, но не в отношении «вина и женщин», хотя у старших такие разговоры уже и шли. Но дальше разговоров дело не шло: если учащегося замечали выпившим, даже на улице после занятий и даже в праздник, то исключение из училища было гарантировано, ну а с женщинами…тут не совсем понятно было, но вроде особого разврата я среди одноклассников не замечал. Однако те, кто в училище поступил в двенадцать, заканчивать его должны были восемнадцатилетними, и они мысленно уже поступили в институты (кроме тех, кто собирался в университет и записывался в «дополнительный» класс — но таких было в районе десяти процентов), а на «малышей», которым предстояло минимум год еще ждать возможности образование продолжить, старшие смотрели именно как на мелких детишек: в высшие учебные заведения младше восемнадцати студентов просто не брали.

И, соответственно, интересы у этих двух групп учеников были совершено различными: «малышня» заранее рассматривала различные варианты на работу устроиться и дальше «жить своим умом»: как раз пришел возраст «юношеского бунтарства», мальчишки думали, что теперь-то они сами все лучше взрослых знают — и периодически они начинали «вытворять». Просто энергии у них накопилось много, а куда ее применить — они пока что придумать не могли, и тратили ее большей частью на всякую дурь. Но так как мест, где дурь свою они могли с пользой (хотя бы для себя) применить, не было, формы ее проявления оказывались, мягко говоря, весьма странными.