АльтерНатива (СИ) - Номен Квинтус - Страница 4

Но все это было уже в таком далеком прошлом, а мне было куда интереснее разобраться с собственным будущим в России тысяча девятьсот десятого года. Потому что то, что «вспомнил» Федиными мозгами, мне понравилось, мягко говоря, не очень. Да, мы с отцом жили очень даже неплохо (по сравнению с соседями): у него оклад жалования был в сто десять рублей, да еще и премии иногда он получал немаленькие. Премии он получал за то, что кое-что деревянное лучше него на фабрике никто сделать не мог, и когда хозяин получал срочные заказы от каких-то не самых бедных клиентов, то отцу приходилось работать не по десять часов в день, а гораздо больше — но ему хозяин за это приплачивал более чем прилично. А заказов таких становилось все больше: Москва (да и окрестности) быстро застраивалась, новые жильцы в новые дома мебели закупали немало. В общем, мы не голодали, да и дом наш был, что называется, «полная чаша»: в квартире всю мебель отец сам сделал, и все, что в хозяйстве нужно, успел купить довольно давно. У нас в одной комнате даже напольные часы стояли с боем! Правда, бой отец давно уже отключил, вроде бы после похорон матери его и не включали ни разу: он его отключил, когда она заболела сильно…

Но вот будильник у доме был, как и напольные часы, немецкий какой-то, и вот он зазвенел аж в шесть часов! То есть на самом деле я еще раньше просыпался, судя по напольным часам, около пяти: меня разбудил громкий гудок, я такие раньше только на Волге слышал, когда как-то на каникулах с приятелем мы по реке прокатиться задумали: так баржи самоходные ревели. Но в Москве вроде самоходки не плавают, так что что именно гудело, я так и не понял. Наверное, кому-то полиция как следует врежет за шум в ночное время…

Но и шесть часов мне показалось слишком ранним временем для побудки, однако отец так не думал: он и сам встал, и меня довольно невежливо растолкал — и я тут «вспомнил» и то, что у него работа уже в семь начинается, и что гудок этот будет меня ежедневно будить: у народа-то по домам будильников не было и таким простым манером заводовладельцы рабочий люд на работу будили. И гудок этот гудел аж на Трехгорке, то есть в двух верстах… интересно, а чего это я про него раньше-то не вспомнил? Наверное, Федька к нему привык за долгое время, внимания на него не обращал. Да ему и не надо было: у Макара Савельевича рабочий день вообще в восемь начинался… примерно в восемь: к нему-то клиенты раньше и не приходили, так чего дергаться-то? Я проводил на работу отца, еще немного дома посидел: в мою обязанность входило дождаться молочницы и забрать у нее молоко и сметану с творогом (и отдать посуду, в которой она приносила продукты в прошлый раз), затем молоко вскипятить в небольшой кастрюльке. Молочница приходила около семи, тетка была мне (Федьке) уже знакомая, деньги за продукты тоже были заранее отсчитаны… и меня несколько удивило то, что она именно приходила: оказывается, деревня, в которой она с коровой своей обитала, была всего в получасе пешего хода от Садового кольца.

Когда молочница (молодая тетка, лет, наверное, двадцати) пришла, я не удержался и спросил, каково это за двугривенный пешком из деревни сюда за две с лишним версты каждый день бегать. А она, смеясь, ответила, что никто там с молоком не бегает, а восемь баб, что «заняли» Спиридоновку, каждый день на телеге молоко и все прочее привозят, и уж от пруда тетки молоко и разносят. И я узнал, что молочницы тут — тоже персоны «неприкосновенные», к ним даже отпетые бандиты не пристают и копейки не отбирают: знают, что обидь такую — и все мужики деревни придут, ни один обидчик от них вообще живым не уйдет. А полиция ничего и делать по тому поводу не станет: деревня-то — не Москва уже, там московская полиция ничего уж и сделать права не имеет… Еще немного с теткой поговорили, и я узнал, что на Козихе мы единственные «постоянные покупатели» молочной продукции, причем покупатели «хорошие»: молоко тетка нам приносила в пятифунтовой стеклянной банке, и мы всегда банку возвращали чисто вымытую, а вот прочие покупатели молоко себе переливали и банку грязной возвращали — а в деревне банку отмыть — та еще морока…

Ну а когда молочница ушла, я не спеша отправился «на работу»: Пантелея не было, он куда-то на неделю уехал (говорил, что на свадьбу сестры), так что Макар Савельевич серьезно так на меня рассчитывал. У него на самом деле работы было много, а по понедельникам ему новой работенки больше всего подкидывали: народ «возвращался с воскресной охоты» и у меня давно уже складывалось впечатление, что дичь всякую они добывали, используя ружья в качестве дубин, уж больно много ружей с мелкими поломками по понедельникам нам приносили. Ну а Пантелею (а теперь вот мне) эти ружья требовалось аккуратно разбирать… если это выходило проделать без использования специальных навыков, нами еще не освоенных.

И день выдался интересный. То есть сначала ничего интересного не было: я небольшом котелке сварил рваную бумагу с казеиновым клеем, тщательно получившуюся кашу перемешал. Затем остудил, сунув котелок в таз с водой (и хорошо, что в доме водопровод был!) а потом, взяв в руки приспособу и латунную ложку-мерку приступил к своей «основной работе». Тупой, с моей точки зрения, но за нее Макару Савельевичу платили довольно неплохие деньги, по копейке почти за каждый шпигель, вот я эти шпигели и делал. Брал в ложку вареную бумагу, клал кучку на тарелку, добавлял в нее щепотку (отмеренную другой, уже совсем маленькой мерной ложечкой) строительного алебастра и быстро все это перемешивал. А потом смесь заталкивал в приспособу: разборную трубку с полукруглым вдавленным дном. Бумагу с гипсом в ней тщательно утрамбовывал и сверху прижимал круглой пластинкой, вырубленной из древесного шпона. Пластинку прижимал специальными щипчиками, защелкивал металлическое кольцо, сжимающее ручки щипчиков и откладывал изделие в сторонку, но не на стол, а на край плиты стоящей рядом печки. И описывать эту работу было куда как дольше, чем ее выполнять: на каждый шпигель мне нужно было потратить не больше полуминуты, а если я работал медленнее, то…

Макар Савельевич сатрапом, конечно, не был, но подзатылины он отвешивал неслабые, так что я трудился, вообще не разгибаясь. Да, краном киношным управлять было гораздо проще и куда как менее утомительно, но у меня «дневная норма» была в пять сотен таких шпигелей, то есть я столько должен был до обеда сделать — и, как мне подсказала Федькина память, я не только норму выполнял, но и какое-то свободное время после того, как пять сотен шпигелей выделывал, себе выкраивал.

На стене в мастерской тоже часы висели, правда, не такие, как у нас дома, а совсем простые ходики — но они мне все же позволяли во времени ориентироваться. И где-то в половине двенадцатого, когда я уже почти три четверти дневной нормы выполнил, в мастерскую зашел важный господин в строгом костюме, держащий в одной руке ягдаш, а в другой — большой сверток, обернутый чем-то вроде гобеленового детского одеяльца. Почему он ягдаш в руке держал, было понятно: светло-серый костюм кожаный ремень сумки точно испачкал бы (сам ягдаш выглядел так, как будто его специально в луже на дороге искупали), а вот с детским одеяльцем к нам вроде никто еще не заходил. Так что я от работы оторвался и стал на господина поглядывать: интересно стало, что он нам за работенку принес.

— Вот, с заказом пришел, Макарка, — господин бухнул грязный ягдаш прямо на деревянный прилавок, открыл и начал выкладывать рядом свертки: небрежно обернутые какой-то местами порвавшейся газеткой стреляные гильзы. — Мне к пятнице нужно с дюжину сделать с пулями Якана, три дюжины с картечью на зайца, только со своей, не покупной…

— А когда у меня покупная-то была?

— Все меняется. У меня Егорка давеча как раз покупной баловаться стал. И пять дюжин с дробью, на уток. Вот тебе пятнадцать рублей за патроны… — но он положил на прилавок три десятки. — Еще журналов тебе принес, думаю, понравятся: француские, модные, — вслед за гильзами на прилавок легла нетолстая пачка журналов. — У жены забрал, чтоб ей… а остальное, — он кивнул на лежащие на прилавке деньги, — за то, что вот что посмотришь…