Лаки (ЛП) - Стэпли Марисса - Страница 13

— Вирджил?

— Дарла, — в голосе отца дрогнула такая эмоция, что даже Лаки почти поверила. — Прости. Ты можешь простить меня за то, что я так сбежал? Я испугался. Я так быстро, так сильно влюбился в тебя — и это казалось неправильным. Я и убежал. Не знал, что ещё делать. Я люблю тебя ещё сильнее, чем прошлым летом. Я думал о тебе каждую минуту каждого дня с тех пор.

— О, Вирджил. Я тоже. Я никогда не переставала верить, что снова тебя увижу. И вот ты здесь.

Лаки почувствовала, что её тошнит. Отец лгал Дарле снова, а Дарла велась на это. Почему она не насторожилась? Почему не держалась сердитой хотя бы чуть-чуть, не допрашивала мужчину, который сбежал ночью и не попрощался? Нет — вместо этого Лаки слышала влажные отвратительные звуки поцелуев. Она уткнулась носом в собачью шерсть, чтобы не слышать.

— Энди?

Она подняла взгляд. Стоило всего, что было.

— Боже, я правда думала, что никогда тебя больше не увижу! — воскликнула Стеф, бегом несясь по подъезду. — Помогло? Ты прошла лечение? Процедуры?

Лаки глубоко вдохнула. — Да, — сказала она. — Я на сто процентов здорова. Говорят, чудо.

Стеф просияла, потом завопила. — Правда? Это потрясающе! И теперь ты…

— Здесь, — сказала Лаки. — Теперь мы здесь. — Родители уже ушли куда-то за угол дома — продолжать воссоединение без свидетелей. Стеф закатила глаза, но потом снова взглянула на Лаки и снова улыбнулась. Блоссом по-прежнему стояла у Лаки, помахивая хвостом.

— Она тебя любит, — сказала Стеф. Блоссом была ещё красивее, чем Стеф описывала: золотистая шерсть блестела в свете зажёгшихся фонарей, большой пасть, казалось, сама собой складывалась в приветливую улыбку. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой — и тем не менее было правдой. Дарла встретила её отца с распростёртыми объятьями. Джон говорил ей: если Дарла не разозлится при виде его, значит, они смогут остаться.

Дарла с «Вирджилом» вышли из-за угла. Дарла улыбалась. Помада чуть размазалась. — Энди! — сказала она. — Дай-ка я на тебя посмотрю. Правда правда поправилась?

— Правда, — сказал папа, глядя на Лаки. Почти незаметно — и всё же так красноречиво — он поднял руку и смахнул несуществующую слезу костяшкой. — Переливания помогли. Посмотри на неё! Она совершенно здорова. Спасибо тебе, Дарла. Я надеюсь, ты можешь простить меня за то, что сделал.

— Да брось, Вирджил, я уже сказала тебе, что простила. Простила в ту минуту, как ты подъехал к дому.

В следующую секунду, как в кино, Дарла снова оказалась в его объятьях, на этот раз с ещё большей страстью. — Идём, — сказала Стеф, и Лаки пошла за ней в дом, собака — следом. Она хотела именно этого — вот именно этого. Но что-то было не так. Если бы только можно было забыть, что всё это — ложь, если бы только можно было поверить в правду их слов — всё было бы хорошо.

Проблема: забыть было невозможно. Ложь давила ей на плечи, как ярмо, когда она входила в дом своей мечты, вслед за подругой своей мечты, — и впервые в жизни поняла: нужно осторожно загадывать желания. Не всем — но ей точно нужно.

Прошло два месяца. Лаки старалась каждый день. Но думала только об одном: рано или поздно всему конец. Они с отцом никогда не говорили о том, как долго останутся, но Лаки знала: это временно. С ними всё было временно. И всё же, глядя на него, она видела, что он счастлив, что ему нравится — кому бы не понравилось? Дарла относилась к нему как к богу. «Как я рада, что есть мужчина, для которого готовить», — говорила она. — «Нет, нет, вот тебе тапочки, отдохни». Дарла даже нашла Джону работу: менеджером в мебельном магазине, которым владел семейный друг. Когда он приходил домой, Дарла ждала его с выпивкой и домашним ужином.

— Странно, — шептала Стеф Лаки. — Как будто на дворе пятьдесят второй год, а не девяносто третий. — Но Лаки видела: Стеф рада, что мама счастлива и не сосредоточена только на ней — а раньше так и было, до того как появились Лаки с отцом. До этого у Стеф было полно правил — и мама сходила с ума, если та возвращалась даже на тридцать секунд позже фонарей. Теперь по вечерам они со Стеф могли гулять по лугу с другими детьми из района, ловить саламандр руками и потом отпускать. Когда сумерки сгущались в ночь и пора было домой, они возвращались медленно, болтая по дороге — и Дарла никогда не сердилась, если они опаздывали.

Лето приближалось — и ночи становились длиннее. Впервые в жизни смена времён года означала для Лаки что-то, связанное со школой. Её записали в частную школу, куда ходила Стеф, — с поддельными документами, которые отец привёз с собой. «Их почти не проверяли», — шепнул он ей вечером, когда они с Дарлой вернулись от регистратора. «Им нужен был только большой жирный чек за обучение». Само собой разумелось, что платила Дарла. Дарла платила за всё — и это, казалось, не беспокоило Джона, а у Лаки от этого было постоянное мерзкое чувство, как после слишком большого количества сахара. Ела она без аппетита, но если когда говорила, что не голодна, Дарла широко открывала глаза от беспокойства. Прикладывала ладонь ко лбу Лаки и держала — невесомую. Лаки приходилось сидеть неподвижно, делая вид, что этот материнский жест ей привычен, что её собственная мать делала то же самое — там, в прошлом, которого не было. Слёзы каждый раз подступали, но она не давала им выйти.

А школа — школа была прекрасна. В школе Лаки чувствовала себя настоящей: она была на самом деле Андреа «Энди» Темплтон, ученица пятого класса. Стеф была на класс старше — поначалу это беспокоило Лаки, но в итоге оказалось к лучшему: можно было сосредоточиться на учёбе. Она быстро вырвалась в лучшие ученики класса, особенно по математике.

Едва звенел звонок — на перемене, в обед или после уроков — Стеф была тут как тут. Лаки ни разу не оставалась одна, не испытывала никаких проблем, которые обычно ждут ребёнка, пришедшего в школу в конце года. У неё уже была лучшая подруга. Не просто лучшая — они были почти сёстрами. «Мы сёстры», — шептала Стеф.

— Иногда забываю, что тебе всего одиннадцать, — сказала однажды учительница, миссис Гадсби, в один золотой послеполудень. — Ты особенный человек, Энди. Ты сделаешь что-то невероятное.

— Спасибо, миссис Гадсби. У меня никогда не было такой учительницы. — Это хотя бы не было ложью. И Лаки так старалась каждый день — говорить как можно больше правды, хоть что-нибудь настоящее.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лаки была в Уильямсе, Аризона. Лотерейный билет лежал у неё в лифчике — она хотела держать его близко. Она всё ждала момента ликования — от того, что оказалась победительницей, — но он не приходил. Билет был несбыточной мечтой. И никакого реального плана, как его предъявить. Как и плана своего собственного искупления — пока что.

Единственное, что она успела решить: следующим пунктом будет Калифорния. Но добраться туда с теми деньгами, что у неё оставались, было проблемой. Она вышла с автостанции и заглянула в магазин за тканевой лентой, гелем для волос и чёрствым бутербродом из холодильника у кассы. Ела на ходу, направляясь к большому отелю в центре города с конференц-залом. Уверенной походкой прошла через холл, пока не нашла нужный стенд: в одном конференц-зале проходила ярмарка профессионального ухода за волосами и косметики, в другом — саммит по продажам для малого бизнеса.

В туалете она привела себя в порядок: подводка стрелкой, тёмные брови под стать новым тёмным волосам, которые она уложила назад с гелем, так что короткая стрижка смотрелась хотя бы отчасти стильно и гладко. Надеть бюстгальтер с открытым коктейльным платьем было невозможно, поэтому она воспользовалась лентой, купленной заранее: тщательно приклеила лотерейный билет к подкладке юбки изнутри. — Лиза, — сказала она зеркалу. Лиза была парикмахершей из Миннесоты с большими мечтами. Она приехала на ярмарку продавать интенсивный кондиционер и свою запатентованную технику его нанесения.