Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим - Страница 36

Генерал давал девятиэтажке жизни от пяти до десяти лет. Да, он был оптимистом и надеялся на лучшее, но, будучи боевым генералом, готовился к худшему.

— Что мы можем сделать, чтобы наше пребывание здесь не прошло даром? — вот был его главный вопрос.

И тут Сергей, сам от себя не ожидая, выложил свою идею. Ту, которую придумал ночью на крыше и отметил крестиком на парапете.

— Искать сирот, — сказал он. — Забирать к себе, обучать и отправлять обратно в мир. Даже за пять лет можно многого добиться в этом плане. Если мы не можем изменить взрослых, давайте изменим детей. Тех, у кого никого нет. Они впитают всё, чему мы их научим. А когда вырастут — разнесут это знание дальше среди своих, на понятном им языке.

За столом воцарилось молчание. Генерал как раз набил трубку и закурил, выпуская клубы дыма. Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея долгим, внимательным взглядом, от которого ему стало не по себе.

— Сергей… как вас по отчеству?

— Викторович, — ответил Сергей, не понимая, к чему это.

Женщина вдруг отложила ложечку, выпрямилась и несколько раз демонстративно хлопнула в ладоши — медленно, отчётливо.

— Браво, Сергей Викторович. Вы настоящий молодец. Как же нам сразу не пришла в голову такая идея?

Сергей растерянно посмотрел на Анну. Та улыбалась краешком губ. Генерал вынул трубку изо рта, хмыкнул и покачал головой.

— А ведь верно, — сказал он. — Дети — это не просто будущее. Это оружие. Самое дальнобойное из всех, что у нас есть. Бьёт на поколения вперёд.

Лидия Яковлевна уже что-то записывала в тетрадь Анны. Сергей сидел, всё ещё не веря, что его ночная мысль, которую он нацарапал углём на бетоне, вдруг стала главной темой совещания.

Откладывать не стали. С раннего утра, едва рассвело, Сергей, Вадим и генерал двинулись к рыбацкому лагерю. По настоянию ученых женщин, Максимов нарядился в парадный китель с орденами, начищенные сапоги, фуражку с кокардой. Вадим шагал чуть позади, в кольчуге и при мече, — для солидности. Сергей шёл первым, в своем обычном, кольчужном одеянии. Он уже неплохо владел местным языком: говорил не то чтобы бегло, но его речь больше не заставляла Божена замолкать и мучительно соображать, что же такое ляпнул этот чужеземец.

Их заметили издалека. Как обычно, женщины и дети попрятались в шатры, мужики замерли у костра, и только Божен вышел навстречу — один, привычно опираясь на посох. Он остановился в десятке шагов и поклонился, прижав ладонь к груди.

— Здравъ будь, воевода, — произнёс старик. Голос его звучал ровно, но в глазах читалась тревога: три вооружённых человека с утра пораньше — это не к добру.

— Здрав будь и ты, Божен, — ответил Сергей, останавливаясь напротив. — Не бойся. Мы не с плохой вестью. Поговорить пришли.

Старик кивнул, но не расслабился. Сергей начал издалека, как учила Анна: сначала спросил о здоровье, о том, как устроились, не мёрзнут ли по ночам, хватает ли рыбы. Божен отвечал коротко, но постепенно разговорился: всё хорошо, шатры тёплые, рыба есть, и все в таком духе. Сергей кивал, поддакивал, давая старику время привыкнуть к беседе.

Потом он перевёл взгляд на детей, которые, осмелев, уже выглядывали из-за шатров.

— У тебя много детей в роду? — спросил Сергей.

Божен нахмурился, не понимая, к чему этот вопрос.

— У меня — пятеро, — ответил он осторожно. — Да у других — кто по двое, кто по трое. Есть сироты. Двое.

— Я хочу говорить с тобой о них, — сказал Сергей. — О детях. О всех детях твоего рода. И о сиротах — особенно.

Старик напрягся, перехватил посох обеими руками.

— Что за дело у тебя к детям?

Сергей шагнул ближе, чтобы говорить не через расстояние, а почти в лицо — так, как говорят о важном.

— Ты видел нашу крепость, — начал он. — Видел наше оружие. Мы бьём врагов огнём и громом. Мы умеем лечить смертельные раны, мы умеем делать железо, которое не ржавеет, и ткань, которая не промокает. Мы умеем читать и писать. Всему этому мы научились от богов, и мы хотим научить этому ваших детей.

Божен молчал, переваривая. Сергей продолжил:

— Не всех. Тех, кого вы сами отдадите. Тех, у кого нет отца и матери. Мы возьмём их в крепость, будем кормить, одевать, учить. Через несколько лет они вернутся к тебе — но уже другими. Они будут знать то, что знаем мы. Смогут лечить ваших больных. Смогут говорить с греками и варягами. Смогут делать оружие. Смогут защитить свой род.

— А что вы попросите взамен? — глухо спросил Божен.

— Ничего, — ответил Сергей. — Только чтобы они помнили, кто их учил. И когда вырастут — учили других.

Божен опустил глаза, пожевал губу. Видно было, что предложение его ошеломило. В его мире детей не учили — их приставляли к делу. Рыбачить, плести сети, таскать воду. Знания передавались от отца к сыну, и если отец умирал, знание умирало вместе с ним. А тут — такое.

— Я должен подумать хотя бы до вечера, — сказал он наконец.

— Думай, — кивнул Сергей. — Мы подождём.

Тут вперёд шагнул генерал, который до этого молча стоял чуть поодаль, всем своим видом излучая власть и уверенность. Он ничего не сказал — просто вынул из-за пояса кожаный кошель и протянул Божену. Тот принял, развязал. Внутри лежали новенькие серебряные монеты с орлом и драккаром, — и десяток стальных иголок в холщовом свёртке. Старик поднял глаза на генерала, потом на Сергея.

— Это задаток, — сказал Сергей. — Остальное — когда дашь ответ.

Божен сжал кошель в кулаке, поклонился — низко, в пояс, — и, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к шатрам.

В ожидании ответа Сергей занимался обычными делами. Тренировки сегодня не было, зато было «развлечение» на огороде — привычное уже выкорчёвывание деревьев. Западный склон уже и так изрядно расчистили, дальше можно было бы расширяться в степь, но огородники сказали, что там ничего не выйдет, что-то с землёй не так. То ли солончаки, то ли ещё что. Сергей не вникал.

Сейчас, корчуя очередной пень, он думал о том, что им повезло оказаться здесь, на юге, а не где-нибудь в родной Перми с ее суровыми зимами. Здесь, разумеется, тоже не жарко в зимний период, но с пермскими холодами нет никакого сравнения. Да и недолго морозит, месяц, может два. А за остальное время урожай тех же помидоров можно снять дважды. Тем более сорта у них искусственные — те, что быстро спеют и быстро растут.

Думал он и о том, как они будут учить детей. Если брать с младенчества — это одно, это понятно. Но им нужны уже подросшие, чтобы знали местный язык, быт, устои. Иначе какой от них толк, они так же будут здесь чужаками. Сам он терялся в догадках: детей у него не было, и никогда в жизни, кроме времени когда сам был ребёнком, с детьми он не пересекался. Но Анна и Лидия Яковлевна смотрели на это вполне позитивно, обосновывая свою уверенность пластичностью детского мозга.

К вечеру тем же составом они спустились вниз, еще сверху заметив мнущегося в ожидании Божена. Сергей подошёл, остановился, поздоровался. Старик ответил и замолчал, собираясь с духом.

— Мы согласны, — сказал он наконец.

— Добро, — кивнул Сергей. — Сколько?

— Четверо. Двое сирот, и двое моих сынов.

Сергей уставился на старика. Божен выглядел лет на семьдесят, если не больше: седая борода, морщины в палец глубиной, скрюченные пальцы. Он молча прикинул: семьдесят, минус дети лет по семь-восемь, выходило, что старик зачал их в шестьдесят с лишним.

— Сколько тебе лет? — спросил он прямо.

— Полста, — ответил Божен.

Сергей моргнул. Пятьдесят. Он снова посмотрел на старика — на его узловатые руки, на выцветшие глаза, на редкие зубы, — и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так здесь и стареют, в пятьдесят вполне можно быть глубоким стариком.

— Добро, — повторил он, отгоняя мрачные мысли.

Божен махнул рукой, и из шатра вышли четыре ребенка лет по семь-восемь, не больше. Они жались друг к другу, и остановились в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Двое мальчишек — белобрысые, стриженные под горшок, в длинных холщовых рубахах, перехваченных верёвками. Один постарше, с серьёзным, насупленным лицом, второй помладше, с любопытными глазами, которые он то и дело прятал. Две девчонки — одна повыше, тощая, с жидкой косичкой и цыпками на коленях, вторая совсем маленькая, круглолицая, с грязным платком на голове. Она держалась за руку мальчишки и смотрела под ноги.