Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 37

Ты для меня значишь больше, чем думаешь.

Остынешь – набери.

Ты не представляешь, как мне в моменте было страшно! Еще страшнее, когда ты молчишь…

КПИ[1] дает комнаты семейным. Ценник адекватный. Мы без родителей потянем.

Жаль, что ты так и не узнаешь, какой я могу быть, если меня любить…

Эти и еще десятки других сообщений я пишу Нечаеву на протяжении долгой-долгой ночи. Пишу и стираю, так и не сумев перешагнуть свою корону. Ту самую корону, которая всю жизнь служила едва ли не единственной защитой от душевной боли.

Дура! Какая же я дура!

Вот толку, что эта корона сейчас при мне? Один черт разбирает до трясучки! Лихорадит, аж в глазах темнеет. Паникой кроет. Все тело в мучительных зажимах: челюсть – тисками, горло – комом, плечи и грудь – узлами, живот – жгутами. Сердце при этом, словно обособленный организм, бьется со мной же на смерть. Диафрагму сводит. Желудок леденеет, будто там образовалась морозильная камера. Конечности немеют. Голова кругами мается. Кажется, что взлетаю над кроватью, как панночка над гробом. Какой уж тут сон?

Приведите мне Вия[2]!

Того самого, из гоголевской нечисти – с тяжелыми веками и всевидящим взглядом. Пусть посмотрит прямо в душу. Пусть заберет все. Мне больше не нужны иллюзии, фальшь и прочее прикрытие.

Я не могу, не могу без Нечаева! Не могу!

Мне жарко. Мне дурно. Чудовищно плохо.

Я буквально разваливаюсь. Как тут не плакать? В глазах столько стекла! Что-то рвануло во время той ужасной ссоры. По всему организму разнесло, раскидало. Рыдаю, чтобы вымыть осколки из организма.

А Егор молчит.

Последнее сообщение, в котором я, нуждаясь в банальном подтверждении своих притязаний, заявила, что он хочет только меня, прочитано и брошено неотвеченным.

Куда он пропал? Куда?!

Как так можно?!

Я не знаю, что написать, чтобы сработало в плюс. Столько ресурса за один вечер потрачено… Мне, мать вашу, больно! Всему, что я являю собой, больно! На материальном, ментальном и астральном уровнях больно! Я словно бы в настоящем аду горю.

Когда же станет легче? Когда?

Как это все откатить? Как перезагрузить? Как начать заново? Как?

Да, было бы символично и красиво, если бы мы после всех сражений расправились с девственностью друг друга. Но что теперь?.. Полностью отказаться от своих планов я не могу, как бы душу ни кривило. Приходится корректировать. Мы ведь и без первенства можем стать друг для друга особенными и познать именно через тела друг друга любовь. Он ведь не был влюблен в других. Это точно. Иначе давно бы завязал с войной ради полноценных отношений. Не настолько же я ему костью в горле встала.

Сейчас, именно сейчас, еще важнее завладеть Нечаевым как мужем.

Есть ведь еще шанс?

Он же сорвался. Реально сорвался. Такого еще не выдавал. Значит, задело. Сильно задело.

Дурак! Какой же дурак!

Зачем так кочевряжиться?! Ежу понятно, что мы идеально друг другу подходим! Мы дополняем друг друга, усиливаем, заставляем чувствовать глубже, развиваться… Как он не видит?!

Я просто не понимаю…

Ох, если бы Егорыныч только чуточку поступился и принял меня в стан Нечаевых, может, мне и не нужна бы была больше корона.

Так и не сумев уснуть, встречаю в метаниях утро.

Дерьмо.

Потянувшись к телефону, проверяю уведомления, а после и сам чат, словно могла пропустить входящее от него… С обрывом сердца отмечаю, что изменений нет. На хлипкой дрожи выругавшись, встаю, не желая больше плакать. Стягиваю с кровати влажное от пота белье, стелю свежее и иду на кухню. Изучив инструкции, закидываюсь анальгетиком и папиным седативным.

«Я посажу тебя на корвалол…»

Кто бы мог подумать, что обратка будет так ужасна?

Долго стою под душем, меняя воду с горячей на холодную и обратно. Никак не могу определиться, в которой из них мне легче находиться. От холодной воды стихает боль, а от горячей стабилизируется нервный фон. При этом от той и другой одинаково трясет.

Закончив, игнорируя все средства ухода, кутаюсь в теплый халат и шлепаю в комнату Юнии.

Сестра чутко спит. Вскидывается, едва открываю дверь, хоть я и стараюсь не шуметь. Ничего не говорит, впрочем. Молча подвигается, позволяя мне забраться под одеяло.

– Можешь честно ответить на кое-какие вопросы, отбросив последние поступки Яна и ненависть к нему? – шепчу, обнимая ее и осторожно заглядывая в глаза. – Мне для дела надо.

– Какого еще дела, Агусь? – фыркает недовольно.

– Я просчитываю…

– Ага… Как обычно… – вздыхает. Но дает добро: – Валяй.

– Какой характер у Яна? Вы часто ругались? Я именно про то, как было в отношениях… Не в конце. И не сейчас.

– Не знаю. Не особо помню.

– Я же просила честно, Юнь. Ты ведь мне никогда не врала.

Сестра краснеет и отводит взгляд.

– Ругались, конечно… – выжимает явно с трудом. – Больше по моей вине. Он был достойным. То есть, казался таким. Даже его папа говорил о нем уже тогда как о лучшем. И это звучало определенно искренне. Ян много сделал для семьи, пока Роман Константинович был в заключении – фактически стал отцом всем младшим, маму поддерживал, и при этом еще добивался возобновления дела… И добился. Все выяснилось, и Романа Константиновича освободили. Не каждый, конечно, способен такое вывезти… Если бы не тяга к блядству, может, и у нас что-то иначе получилось. По крайней мере, с объяснениями, не тупо на морозе, – размышляет, пощипывая кожу руки у запястья.

– А когда вы ругались по твоей вине, Ян быстро отходил? – дико смущаясь, подбираюсь к нужной мне сути. – Шел на примирение? Или был категоричным?

– Отходил. У него сильный характер, но нет вот этого, знаешь, слепого упрямства, – признает Юния.

И я с облегчением выдыхаю. А еще глупо улыбаюсь и смотрю на нее сквозь пелену слез.

– Что такое?.. – удивляется сестра.

– О, это я так… – отмахиваюсь со смехом и перемежающим его сдавленным кашлем. – Радуюсь! Потому что, когда я с Яном говорила, он мне таким и показался. Не самодур.

– Сейчас? – пыхтит Ю. – О-о-о, еще какой самодур! Не проходит и дня, чтобы он меня не выбесил! Нагрузил работой, которая по факту сложная для новичка! «Вас приняли в команду не для того, чтобы вы отсиживались на каких-то плевых отчетах, пока «опытные» работают! Вы же не ради этого учились в университете?». Мудак! Делает это специально! Пользуясь своим положением, тупо отрывается! Только непонятно за что!

– Все будет хорошо, Юнь! Я уверена! – убеждая ее, и сама верю в хорошее. – Ты справишься. И растает твой Нечаев, куда денется?!

Мой тоже отойдет. Они ведь похожи.

А то, что сам Ян предупреждал, мол, с Гором не стоит играть… Это, конечно, из лучших побуждений. Перестраховка. Но явно не о том, что, психанув, он может навсегда уйти.

Приободрившись, желаю сестре хорошего дня и бегу собираться на работу.

Наряжаться я люблю, так что за этим занятием удается расслабиться.

Окончательно прихожу в себя на улице, когда обнаруживаю, что солнце светит точно так же, как вчера, ветерок ласково перебирает листву, и впереди еще миллионы таких дней. Апокалипсис отменяется. На нас даже не летит астероид. И инопланетянам мы неинтересны. Последнее, конечно, зря. Могли бы и помочь братьям своим меньшим. Уверена, у них там цивилизация кучерявее.

В общем, паника, которую моя психика разгоняла на протяжении ночи, развеивается.

Правда, Виола – наш визажист – все равно недовольно распаляется, едва опускаюсь к ней в кресло.

– Съемки на пляже я приравниваю к выходным. Нет ни смысла, ни необходимости «рисовать» вам лица. Легкий тон, фиксация бровей, водостойкая тушь, тинт на губы – и вуаля! Я лежу на шезлонге, вы пашете. Но ты, богиня моя неземная, моя кровожадная, решила пережечь мне остатки нервов, чтобы я таки дошла до психиатра, да? Где была ночью, прелестница? Тусила, да? Что за синяки? Боже, веки висят, как у моего мастифа! У тебя они от природы не могут висеть! Это что нужно было делать?! Пила и рыдала? В майонезном салате лежала? Я тебя убью, вот честное слово! Придушу! Что натворила, а? Паршивка! – ругается, реанимируя.