Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 2

Криворогая пьянь.

Растягивая губы в ухмылке, бросаю братьям:

– Отойду ненадолго.

И двигаю к столу, который оккупировали «Драконы».

Бьем с пацанами по рукам. По-братски обнимаемся.

– Сколько лет, сколько зим! – горланит Ябар с эмоциональными раскатами, достойными, как минимум, театрального училища. – Мать честная!

– Да уж, без году два дня, – отгружаю со смехом.

– Присядь с нами. Погреемся.

– Ты-то, я смотрю, весь продрог, – стебусь, между тем занимая место на диване и подхватывая налитый Рацкевичем стопарь.

– В июле, ага! – вставляет Пахомыч.

– Кондишн пашет, – толкает Яббаров в качестве аргумента. Поднимает наполненную до краев рюмку и, заливая стол, орет через зал моему старшему брату: – Ян Романыч, клуб – высшая лига! Лучший в городе, отвечаю. Свет, звук, атмосфера – все по красоте. Тут и помереть не жалко! Где там трезвым сидеть?!

По существу. Без лести. Хотя Китаец, конечно, мастак и пурги нагнать. Но в случае Яна нет нужды сгущать краски. Он, если берется, то, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. Пусть этот клуб для него – так, одно из вложений, далеко не основной вид деятельности.

– Спасибо, – благодарит брат. – Но давайте как-то без смертей. За градусом спиртного следите. Знайте меру.

Парни гогочут и обещают не подохнуть.

Под эти клятвы, как под тост, и закидываемся. Закуси, понятное дело, почти нет. Не домашние посиделки. Мамка с нарезкой и батя с шашлыком не придут. Но, опять-таки, есть Ян. Успеваю дернуть с только что не вылизанных тарелок дурачья пару оливок, когда официанты подают угощение от брата – крылышки, стрипсы, тигровые креветки, кольца кальмара, начос и мини-бургеры.

– Вот это я понимаю – поляна! – выдыхает наш главный любитель пожрать, Пимченко.

Остальные ржут, но заводятся не хуже. Пару благодарностей, пару шуток, и вся толпа активно включается в раздербан хавки.

– Э, дикари, вы наливать-то не забывайте, – замечает Яббаров спустя три минуты.

– Я пас сегодня. Дальше не поднимаю, – сливаюсь уверенно.

Дело не в алкашке. С ней проблем нет. Я сейчас завязан по куда более тяжкой теме. Полных три недели. Держусь, блядь. Четко. На характере. Но еще не настолько себе доверяю, чтобы надираться до зеленых чертей.

Весь ад в том, что у моей чертовой зависимости есть имя и ебаный номер телефона. А еще – глаза, голос, запах, губы и определенные формы.

А.Г.Н.И.Я.

Проклятая, мать вашу, Агния Филатова.

С выпускного что есть мочи ее ненавижу. Повелся же на херовы ультиматумы, чего юлить. Приперся на торжество, чтобы быть с ней. А она, фигурально выражаясь, при всех в рожу плюнула. Опоздал, мол. Хотя там впритык вышло. Ровно, как требовала.

Просто дрянь нащупала точку прикола и решила посмеяться.

«Я тебя и вовсе никак не уважала. Всегда вытирала о тебя ноги, Нечаев. Имела тебя только так! Кстати, познакомься… Михаил. Мой партнер на вечер!»

И это при стаде, которое следило за нашей войной на протяжении пяти лет, как за ебучей сагой. Макнула, получается. Умылся, мать вашу. Толку, что Михаилу этому кабину снес. Легче не стало.

Она еще потом, когда я ушел, зарвалась на мой собственный выпускной. Подфартило, трындец: ее и моя школы в соседних локациях у моря отмечали. Я «грохнул» Михаила, она «ушатала» полкласса. МС[1] же.

Дура припизженная.

Ненавижу, блядь. Ненавижу. И тем не менее у моей зависимости другое название.

Любовь, сука.

Вот и все, на хуй. Вот и все.

– Не понял. Че так? Прям законсервировался? – лезет с расспросами Ябар. – Е-мае… Последнее нормальное лето перед взрослой жизнью!

– Да прям.

– Увидишь, – втирает, размахивая своими перстами. – Начнутся все эти заграницы, даже в межсезонье хер расслабишься.

– Отъебись, – коротко торможу лекцию.

Китаец пьяно пошатывается, икает и вешается мне на шею.

Обнимая, с бухты-барахты задвигает:

– Мое-е мнение тако-ое… Я думаю, Филатова вырубила Эмилию, чтобы ты ее не отъежачил. А потом пошла по остальным, чтобы лишить тебя даже самого конченого варианта.

– Да завались ты, – давлю через зубы и резко выхожу из захвата. – Для меня ее не существует.

– Прям совсем, что ли?.. Нет, на самом деле я понял… С первого раза… Прям умерла, что ли?.. – генерирует своим синим мозгом.

В лаунж-зону входит группа девчат.

Я не интересуюсь. Даже не пристреливаюсь. Ловлю сигналы исключительно по касательной. Но так уж получается, что в теле одержимого, будь он хоть трижды в завязке, находятся механизмы, которые считывают импульсы без прямого контакта.

РЛС[2] отдыхает.

Первым в организме восстает идиотский рефлекс – пульс с саундтреком той клятой войны, в которой вроде как была втоптана точка. Сердце берет разгон мгновением позже.

Е-Б-А-Н-Ы-Й-А-Д.

Нервная и гормональная системы одинаково исчерпаны. Но в данную секунду обе считают оправданным дружно хапануть кредитов и загнать мою чертову душу под конские проценты. На холостых из режима ледяного штиля в режим адреналинового шторма перехожу.

А уж когда выцепляю объект тревоги глазами, врубается мясорубка.

«Я – душа, разум и тело», – вытягиваю старую мантру.

И убеждаюсь, что она не работает.

Господи… Мне нужно что-то сильнее. Подкинь читы, умоляю.

Не слышит.

– Как сказал Пастернак: «Отойди, я войду, и она воскреснет!»… –декламирует долбанутая пьянь Никита Олегович Яббаров.

Похуй к чему.

А.Г.Н.И.Я.

Она, мать вашу, здесь. В черной БДСМ-маске кошки. И смотрит прямо на меня.

Я, блядь, клянусь, что ненавижу ее. Я, блядь, клянусь!

Но… Эти ее ебучие карие…

Встреча с ними активирует за моей грудиной таймер бомбы ни хрена не замедленного действия. Теряю счет не просто секундам, а себя по частям. Сердце слетает с катушек. Начинает так дуреть, что у меня тотчас рождается фобия, будто вот так я, блядь, и сдохну – от гребаного зрительного контакта.

Нет уж, сука. Еще поборемся.

Но, если бы Филатова вдруг согласилась передо мной раскорячиться, согласен пасть.

[1] Здесь: МС – мастер спорта.

[2] РЛС – радиолокационная система для обнаружения объектов, их идентификации, определения местоположения, скорости и дальности с помощью радиоволн.

Эпизод третий: Ударная волна.

– Все, все… – приговаривает Роман Константинович.

Приговаривает, не снижая силы. Он ведь сам по себе большой, суровый, выдержанный. А мне так слышится, будто отшептывает.

Я еще мечусь. Обезумев от боли, продолжаю сражение, еще не зная, что запомню этот тяжелый, пробивающий прямо в душу голос на всю свою жизнь.

– Все, все… Выдохни. Отпусти. Хватит себя рвать.

Именно после этих слов случается слом.

Поймав опору там, где меньше всего ожидала, в совершенно чужом для себя человеке, перестаю держать удар. С резким плачем выталкиваю творящийся за грудиной ад и падаю всем своим весом в столь необходимую мне безопасность.

Роман Константинович не колеблется. Хоть он весь такой не про нежность совсем, вероятно, из тех, кто никогда не обманывает ожиданий. Он про устойчивость, да. Обнимает меня. Так уверенно и так надежно.

– Все, все… Дыши. Жизнь ведь продолжается. Она у тебя только начинается. Это пройдет. А что надо, придет. Будет все. Все еще будет. Впереди много всего. И хорошего, и неприятного. Но что ж теперь… Каждому свой путь. И ты справишься, – голос Нечаева теплеет. Становится глубже и добрее, будто где-то внутри этой железобетонной глыбы – не на лице, нет – возникает усмешка. Усмешка человека, который прошел жизнь и теперь стоит на другом конце, давая мне понять, как далеко можно дойти. Что все болезненные повороты – проходящее. Что можно быть маленькой, слабой, даже проигравшей. Что в сложный момент нормально на кого-то опираться. Что силы потом собираются заново, а боль не стоит того, чтобы ее удерживать. И я цепляюсь за него, захлебываясь, но рыдая так тихо, чтобы слышать голос, все слова, выдохи, сердцебиение. И похрен мне на собравшуюся где-то там толпу, на Егора, на его разлюбезную мышь... Даже на родителей, которые, подбежав, снова застыли, не зная, что со мной делать! Роман Константинович гладит меня по голове и еще мягче продолжает: – Плачь, плачь. Слезы – это правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть.