Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 1

Разводиться запрещено

Эпизод первый: Иллюзия свободы.

Июль.

Я медленно перетекаю из позы собаки мордой вниз в глубокую позу голубя. После серии тонко выстроенных по ритму вдохов и выдохов так же неторопливо поднимаюсь, собираю ноги и вхожу в лотос.

– Активирую в пространство своей жизни энергию радости, любви, благодарности и изобилия, – проговариваю с закрытыми глазами. И без спешки создаю нужные вибрации в грудном отделе: – Ом-мм-м…

За ребрами ширится жар. Подушечки пальцев, когда соединяю их, пульсируют. Мышцы живота сокращаются – я плавно запускаю вакуумную волну.

И вдруг… обрыв.

Гадство.

В дверь чертовой комнаты чертового дома стучат.

– Пойдем поможешь мне с голубцами, – приземляет возникшая в дверном проеме мама.

– Какие еще голубцы?! – выпаливаю раздраженно. Встаю на ноги, скатываю и прячу коврик. – Хочешь, чтобы я провонялась? И вообще… Знаешь же, что готовка – не мое! Портить мне настроение – твой муд по жизни?

Мама поджимает губы и, насколько это только возможно, интеллигентно закатывает глаза. Педагог же! Учитель года! Плюс статус супруги директора той самой гимназий. Чем не первая леди? Пф-ф. Рофлю, если что. Какое счастье, что я из их шарашкиной конторы выпустилась! Осталось из личной психушки сбежать.

Скоро. В сентябре я уеду в столицу.

Нечего мне здесь делать. Точка.

– Не провоняешься, – невозмутимо гнет свою линию мама. – Я уже капусту бланшировала, зажарку сделала, начинку подготовила. Осталось только накрутить.

У ее психолога какие-то особые указания насчет меня?

С Юнией она совсем другая. Настолько тактичная, что временами становится тошно. Меня же, забив на мои восемнадцать, перманентно, бесцеремонно и исключительно рьяно воспитывают. Пусть мы с сестрой по характеру кардинально разные… Все равно достало!

– Еще как провоняюсь. Твоя начинка въедается в волосы, ногти и даже кожу, – доношу четко. И тут же возмущаюсь: – Почему ты так настаиваешь? Можешь ведь все сделать сама. Причем гораздо быстрее и, определенно, во сто крат лучше. Что за необходимость втягивать меня в бытовуху?

– Это часть воспитания любой девушки, – ровным тоном подтверждает мои догадки. – Замуж выйдешь, своему супругу что накрутишь? Какие-то неряшливые свертки?

– Лапшу на уши! Вот что я ему накручу! – выпаливаю, как проклятье. Мама, что неожиданно, смеется. Но я на этом внимания не заостряю. Бросившись к зеркальным дверям шкафа-купе, подцепляю резинку легинсов пальцами и ловко скатываю в валик, оголяясь до лобка. Смотрю на свою тонкую талию, гладкий животик, красиво выступающие тазовые косточки, идеально округлые стройные бедра и добавляю: – Еще бы он у меня голубцы ел! Обойдется!

Мама качает головой, но во взгляде ее все же читается то самое восхищение, которое я очень и очень люблю. Все-таки мною гордятся. Причем не только моим умом, медалями, наградами и званиями, но и моим далеко не всегда интеллектуальным юмором. Харизмой, если хотите. А еще красотой.

Как жаль, что родители это редко показывают.

Восемнадцать лет – почти девятнадцать! – а меня без конца воспитывают!

Уж сил никаких нет.

– Ты же любишь голубцы, Агусь, – напоминает мама мягко. –Пойдем, говорю. Дам тебе нитриловые перчатки. А волосы спрячем под платок.

– Какой еще платок? – стону, драматично сотрясая ладонями воздух. – Ох, за что мне это?! Я не ношу платки, мам! Я модель! Я королева! Инфлюэнсер! Культурный феномен! Роскошный максимум, наконец! – нагромождаю эмоционально, но подтягиваю штаны и иду за ней на кухню.

Что-то тянет. И я даже понимаю, что именно.

Я нуждаюсь в ласке.

Просто не могу это честно признать. И уж тем более – не умею ее выпрашивать.

Голубцы в моих золотых ручках разваливаются. Мама терпеливо показывает три способа заворачивания, но у меня ни с одним не складывается. Из-за этого психую. Ненавижу, когда я не лучшая! Хочется бросить все и больше не подступаться к глупому занятию, даже если это будет значить, что остаток моей расчудесной жизни я проведу без голубцов.

– Ну вот видишь! Я же говорила! Без меня ты бы быстрее справилась, – тарахчу, пытаясь свернуть очередное чудо-юдо. А оно никак. Никак. Я эту начинку внутрь, а она наружу! – Не залазит, мам, – хнычу, позволяя проявляться своему внутреннему ребенку. Нельзя ведь жить без пауз, правда? Иногда нужно отпускать. – Да блин… Ерунда какая-то! – в психах оцениваю труды и, размахнувшись, отправляю несчастный голубец в окно.

– Агния! – кричит мама пораженно, будто я не кривой капустный сверток вышвырнула, а котенка. Прижимая к груди ладонь, с выражением полного ужаса выглядывает во двор. Еще и перед местными клунями извиняется, мол, случайно получилось. Спрятавшись, от греха подальше закрывает створку и осуждающе смотрит на меня. – Ну вот что ты творишь?

– Женихов приманиваю! – смеюсь натужно. – Вдруг какому-то дураку моя техника зайдет!

Как назло, именно в этот момент во дворе появляется мотоцикл. Слышу его рев, и по нервам люто шарахает током.

Боже… Сколько можно, а?

Сердце сжимается и тут же срывается. Кто-то выдернул всаженный гребаным ублюдком нож? Кровь едва ли не фонтаном бьет. Каждый выброс чувствую. А еще я чувствую боль – чудовищную, хлесткую, нестерпимую. И тем не менее, изувеченное ядро – этот чертов центр тяжести, который я с момента расторжения «контракта на войну» с Нечаевым стала ощущать с аномальной чуткостью – устремляется в очередную яму. Колючая проволока, которой я сама его сковала, препятствием не служит. Лишь добавляет мучений, по-живому выдирая кусочки плоти.

Остальное тело, что? Правильно. Ловит эту боль всеми критическими точками. Видимо, правы некоторые практики: кровь носит не только ДНК и весь положенный биологией набор, но и наши чувства.

Да если бы это был Нечаев... Если бы он только появился… Если бы я его только увидела… Убила бы, на хрен!

– Может, какому-то и зайдет, – говорит мама строго. – Но дураки нам не нужны. Так что давай учиться дальше.

С тяжелым вздохом принимаю из ее рук новый лист капусты.

– Кстати, мам… Мы с Юнией, Мадиной и Викой сегодня идем в клуб.

– Мадина тоже идет? – удивляется перво-наперво. – Она же недавно родила. С кем Рокси будет?

– Ну почему недавно-то? Два месяца прошло, – отражаю я с искренним недоумением. А дальше и вовсе возмущение включаю: – И потом – у Рокси есть отец. Не только мать. Вот пускай и сидит. Что сложного?

Мама отстраненно улыбается, качает головой, затем кивает и, в конце концов, просто меняет тему.

– Агния, дочь, я только прошу тебя… – умоляет с озвученной, но весьма выразительной отсылкой к выпускному.

– Ой, мам, ну ради Бога! – отмахиваюсь, вспыхивая. Вспоминать тот вечер не хочется. Потому как воспоминания обваривают кипятком, за которым выступают контрастирующие с арктическим холодом мурашки. И дело не в прямых последствиях. Скорее, в том человеке, из-за которого произошел ядерный выплеск. – Конечно, все будет нормально. Пренепременно.

– Я надеюсь.

С голубцами ничего путного так и не выходит. Буквально каждый маме приходится поправлять. Но в финале я все равно радуюсь. Радуюсь, блин, тому, что кулинарная каторга закончилась.

Может, так аффирмации и работают? Нужно вляпаться в свежее дерьмо, чтобы, выбравшись из него, почувствовать, что все не так плохо?

Херня полная.

Эпизод второй: Синдром отмены.

– Опача! Нечай! – лупит Яббаров на кураже, едва мы с братьями входим в лаунж-зону ночного клуба. – Наш верховный дракон! – добивает с аплодисментами, которые тут же подхватывает вся хоккейная команда.

Команда, с которой я прошел путь от малька до капитана с предложением контракта в Канаде. И с которой скоро придется прощаться – из-за той же Канады.

Определяющей причиной их безграничного счастья, ясен черт, являюсь не я, а алкоголь.