Повесть о трёх именах - Белозеров Вадим - Страница 5

– Долго пытался. Много пробовал.

– И многих ли смог обратить? – уточнил Ульф, чувствуя, как любопытство берёт верх над сдержанностью.

– Нет, – улыбнулся аллар, и в его улыбке промелькнуло что-то особенное, личное. – Торн такой один. Да мне больше и не нужно.

Он обернулся в седле, и Ульф увидел его лицо – лицо человека, охваченного великой мечтой. В глазах Нергаля горел огонь энтузиазма, а улыбка казалась почти детской в своей искренности.

– А вот что мне нужно, так это коней разводить, – продолжил аллар, и голос его зазвучал живее, наполняясь воодушевлением. – Создам породу, какой ещё не бывало в Каролии! Сильных, выносливых, быстрых, с красивой, ровной рысью. Чтобы и в упряжи, и под седлом служили верой и правдой.

– Так чем же тебя имперская гордая не устраивает? – искренне удивился Ульф.

– О, это прекрасная порода, не спорю, – кивнул Нергаль. – Они сильны и резвы, но я хочу другого. Хочу породу легкую, выносливую, но и сильную. А главное – с ровным аллюром – такой рысью, чтобы смертный всадник не уставал в седле сутками.

Он сделал паузу, мечтательно глядя вдаль, и продолжил:

– Я возьму красгардских степных – у них ведь девятнадцатая пара рёбер, оттого и дыхание глубже, и выносливость выше. Добавлю крови киришских пони – стойких и неприхотливых. И, конечно, возьму имперских гордых – за их твёрдые кости и мощное сердце. Да… – он тихо выдохнул, словно боясь спугнуть мечту. – Все двадцать лет свободы я коплю деньги на эту сказку. Но дело движется.

Ульф слушал, невольно заражаясь его воодушевлением. Он поймал себя на том, что тоже начинает верить в эту затею – настолько искренне и ярко говорил Нергаль. Так час езды через росистое поле пролетел незаметно. Туман постепенно отступил, и капли утренней влаги заиграли в лучах солнца, словно россыпь драгоценных камней, рассыпанных по зелёному ковру травы.

Всадники остановились у леса, полного звуков жизни – щебета птиц, шелеста листьев и далёкого уханья совы, которая ещё не успела уснуть после ночной охоты. Лес встретил их прохладой и влажным запахом земли, смешанным с ароматом хвои и первых весенних цветов.

– Поохотимся на дичь? – Нергаль поровнял коней.

– Мы здесь за этим, – Ульф кивнул на лес, но в голосе не было охотничьего азарта. Только усталая констатация.

– Так ты не возражаешь?

– С чего бы? – Ульф подозрительно сощурился, покосился на спутника.

– Ну… – Нергаль выдержал паузу, будто пробовал слова на вкус. – Не считаешь себя монстром? Возразил бы ты, будь сам дичью?

Ульф насторожился, поняв куда тот ведёт, но промолчал.

– Верно. Возразил бы, – Нергаль говорил спокойно, даже лениво. – Но ты не дичь. Ты человек. Ты выше дичи и сам решаешь, когда и сколько убьёшь. Делает ли это тебя монстром? В глазах дичи – возможно. Но ты смотришь на ситуацию по-другому.

Он перевёл взгляд на Ульфа – прямо, но без тени угрозы.

– Я слышал ваш разговор с Дайной.

Ульф внутри напрягся, но снаружи остался спокоен. Только скулы чуть заметно дрогнули. Нергаль выдержал паузу, давая этому факту осесть в тишине. А потом позвал, даже не повышая голоса:

– Торн!

Тень под его конём ожила. Она заструилась, заклубилась – и через мгновение чёрный дым взвился вверх, сформировал силуэт огромного пса. Тот отряхнулся, будто прогоняя остатки дыма, и посмотрел на хозяина красными глазами.

Ульф нервно сглотнул. Он видел обращение десятки раз. Но когда из тени – из плоской, неживой черноты – вдруг появляется плоть, это всегда пробирает до костей.

– Олень! – коротко бросил Нергаль.

Пёс сорвался с места – и через секунду исчез в лесной чаще. Только ветки качнулись ему вслед.

Нергаль проводил его взглядом, затем снова повернулся к Ульфу.

– Сегодня вечером ты станешь алларом, – сказал он. – И мир перед тобой откроется с другой стороны. Ты увидишь его так, как не видят люди. И поймёшь то, чего они не поймут никогда. Но ты в смятении…

Ульф молчал. Смотрел прямо в глаза аллара и, к своему удивлению, не чувствовал привычного давления. Никто не копошился в его мыслях, не выуживал сомнения, не проверял на прочность. Нергаль просто говорил.

– Ты был полезен моей ветви и в благодарность, я даю тебе шанс уйти от сюда.

Он сделал паузу. Такую долгую, что звуки леса, птиц и ветра, успели втиснуться в неё и заполнить тишину.

– Сейчас: бери коня и скачи прочь. Ты можешь уйти.

Ульф не шелохнулся.

– Но если ты останешься…

Аура Нергаля сгустилась – воздух вокруг Ульфа стал плотным, тягучим, как смола. Лёгкие сдавило, мысли спутались, мир сузился до бардовых глаз напротив.

– …я больше никогда не услышу от тебя подобной ереси.

Ульф с трудом разлепил губы. Каждое слово давалось так, будто он проталкивал его со дна Альги.

– Познавший Дар… не может отступиться… – выдохнул он. – Он либо примет его… либо умрет.

Давление исчезло. Ульф втянул воздух – жадно, по-человечески, всей грудью. Нергаль смотрел на него с одобрительной, тёплой улыбкой. Как смотрит мастер на ученика, который наконец-то понял главный урок.

– Хорошо, – сказал он просто.

И хлопнул Ульфа по плечу – крепко, по-свойски.

– Тогда поехали. Олень сам себя не убьёт.

Нергаль тронул коня и первым въехал под сень леса. Ульф, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы, сжал поводья и последовал за ним. Ветки сомкнулись над головами, скрывая небо.

***

К вечеру, когда солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, два всадника выехали из леса на узкую утрамбованную дорогу. Их лошади шли размеренным, усталым шагом, опустив морды в такт движению. На спинах животных, поверх седел, были закреплены объемистые вьюки, и только присмотревшись, можно было заметить, что скрывается под холщевиной и кожаными ремнями – туша оленя, искусно разделанная и равномерно уложенная.

Лошади шли шагом, устало пофыркивая, и тени от деревьев становились все длиннее, сливаясь в сплошной сумрак. Где-то впереди, за поворотом, уже угадывались очертания усадебных построек – темные пятна конюшен и крыша дома, подсвеченная теплым желтым светом из окон соседних домов. Всадники не торопились: позади был долгий день, но впереди их ждет еще более долгая ночь.

Во дворе поместья было непривычно людно. Послушники в тёмных балахонах сновали между флигелями, готовили костры, тащили к центральной площади скамьи и столы и расставляли их в строгом порядке.

У вертелов суетились неофиты – их бледные лица выдавали страх и тревогу. Они то и дело бросали опасливые взгляды на зачарованные бочки, расставленные вдоль стены. Каждый из них знал страшную тайну этих кадей – в них хранилась кровь их сородичей – тех, коим не хватило ума принять Дар.

Но были и другие неофиты – их выдавала военная выправка, пусть они и старались её скрыть. В их движениях читалось не столько волнение, сколько предвкушение. Они ждали грядущей ночи с затаённым нетерпением, стараясь не выдать своего волнения.

Нергаль въехал во двор и, ловко соскочив с коня, отпустил Торна из тени. Не задерживаясь, он уверенной походкой направился отдавать распоряжения.

Тем временем Ульф занялся лошадьми – он подвёл их к коновязи, где подозвал неофитов и передал им груз. Пусть он сам был одним из них, но во взгляде окружающих читалось особое уважение – все знали: этой ночью Ульф переступит порог и станет алларом, равным по силе Нергалю.

Не встретив жены во дворе, Ульф поднялся в спальню. Она была там – сидела у зеркала, расчёсывая волосы, – длинные, чёрные, струящиеся сквозь пальцы, как вода. На ней было платье, которое Ульф никогда раньше не видел: тёмно-красное, почти чёрное, с высоким воротом и длинными рукавами. В отблесках светокамней ткань мерцала, будто влажная.

Дайна не обернулась на вошедшего мужа, и Ульф молчал, глядя на неё. Перед ним у зеркала сидел аллар. Во всем – в одежде, в движениях, во взгляде, в их утреннем разговоре. Полгода Ульф цеплялся за тонкую ниточку её человеческой души, но так и не смог ухватиться. Сейчас он понял, что уже и не сможет. Он опустил глаза, проглатывая последние сожаления, но вскоре поднял их в горькой решимости. Он сделает то, что должен.