Повесть о трёх именах - Белозеров Вадим - Страница 4

Ульф опустил взгляд в отчаянии. Разговор пошел не туда. А Дайна продолжала:

– Он тот, кто убил Сиралиона! Он – тот, кто даровал Плоды Совету Пепла…

– Я знаю, кем он был, Дайна! – Голос Ульфа разбудил мотыльков, пригревшихся на стене. – Я знаю, кем ты являешься. Ты не…

Он осекся, поняв, что чуть не уничтожил всё то хрупкое, за что так цеплялся. Почувствовав его смятение, Дайна настойчиво подошла к мужу:

– Я не… кто? – тихо спросила она – За кого ты нас считаешь, человек? От чего желаешь очистить?

– Как ты можешь так ненавидеть ту, чей Дар восхваляешь? – Ульф не отступил и не дрогнул перед алыми глазами. Он чувствовал, как древняя магия ощупывает его сознание в поисках сомнений, ереси… предательства.

– Ты знаешь, как. – Дайна отступила, выудив из мыслей мужа ответы. – Ты ненавидишь ее не меньше. А ее Дар – просто инструмент.

Она отвернулась к окну. В ночи глупо и безмятежно кружили всё те же мотыльки. Ульф подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её затылку.

– Нам не нужен ее Дар, Дайна. Не нужен Культ. Нам нужны только мы. Истинные мы…

Дайна молчала. Долго. Так долго, что он уже начал надеяться.

– Сила – единственная добродетель, – произнесла она наконец ровным и безжизненным голосом. – Слабость – единственный грех. Мораль, жалость, семья – это тлен. Оковы, от которых ты освободишься, приняв Дар.

Ульф узнал цитату учения. Это и был ответ. Рука девушки легла поверх его ладони.

– Я тоже волновалась перед обращением. Тоже боялась… – Она говорила мягко, но в этой мягкости больше не было тепла – только снисхождение. – Я надеялась, что ты сильнее, но, видимо, такова природа гусениц.

Ульф разжал объятия и отступил на шаг.

– Завтра ритуал, – сказал он глухо. – Я должен подготовиться.

Он вышел. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. Дайна не обернулась – она всё стояла у окна и смотрела, как порхают мотыльки.

«Истинные мы», – повторила она про себя его слова. И усмехнулась. – «истинная гусеница – это мотылек».

***

Выйдя из комнаты, Ульф спустился по винтовой лестнице, ступени которой глухо стонали под его шагами. Он вошёл в кладовую – тесное помещение с низкими полками, заваленными всевозможными припасами. Там среди иссохших трав и забытых вещей, он без труда нашел мешок золы, припрятанный ранее, взвалил его на плечо и вышел во двор.

Огромный красноглазый пес встретил его на крыльце. Когда-то Торн был обычным пастушьим псом. Тогда и его хозяин был обычным человеком. Ульф не слышал о подобном – за двадцать лет странствий он не встречал обращённых зверей. Только людей. Но каким-то образом Нергалю удалось то, что не удавалось другим.

Торн оживился при виде Ульфа. Хищно облизнулся, но не издал ни звука. Красные глаза лениво скользнули по фигуре человека, на мгновение задержались на поклаже. Не найдя ничего интересного, пёс улёгся обратно, положил морду на лапы и замер. Он не дышал – или дышал так редко, что Ульф не мог уловить движение грудной клетки. Пес разглядывал что-то в темноте угла, ожидая приказов хозяина.

Ульф поймал себя на том, что обходит пса по широкой дуге. Еще бы! Торн и при жизни передавил не одного волка, а уж после обращения Нергаль без колебаний спускает его на оннисов.

Обойдя растущий во дворе дуб – единственное живое дерево во всей усадьбе, – Ульф опустился на лавку. Достал из мешка первый сверток, развернул. Там оказалась карта поместья, начерченная точной и ловкой рукой.

Второй сверток он достал из-за пазухи – бережно, как что-то очень хрупкое. Им был пергамент с прорезями, похожий на трафарет. Ульф наложил его на карту, совместил углы. Он прижал пергамент пальцем, чтобы не съехал, и тонким угольком перенёс шесть меток на карту.

Ульф сложил пергаменты, спрятал карту за пазуху, трафарет – подальше в мешок. Поднялся, взвалил поклажу и пошёл к первому месту – туда, где иссохшая яблоня вросла корнями в каменную ограду.

Он снова сверился с картой, затем зачерпнул золу из мешка и разжал пальцы. Тонкая струйка осыпалась ровной линей, как будто сама знала, куда ей ложиться. Ульф двигался от метки к метке, рассыпая золу из мешка и не думая больше ни о чем. «Завтра» наконец-то наступило.

– Чем ты занят? – голос раздался за его спиной, когда он заканчивал с пятой меткой.

Ульф не ответил. Досыпал последнюю горсть, распрямился, отряхнул ладони от пепла и только тогда обернулся. Нергаль стоял в двух шагах. В темноте его багровые глаза казались почти черными, пустыми.

– Что ты делаешь?

Ульф молча достал карту с метками и протянул ее аллару. Тот разглядывал ее, подставив под свет из окна.

– Шесть меток, – ответил Ульф. – Символизируют шесть даров Демона. Через эту связь я надеюсь получить Его благословение.

– Вот как? – пренебрежительно бросил Нергаль. – Демону плевать на твои узоры. Лучше отдай все силы подготовке к посвящению. Выспись перед долгим днем.

– Я закончу, – поднявшись, Ульф протянул Нергалю руку. Аллар повел бровью, но всё же вложил в нее карту.

Они проследовали к шестой метке, где мешок, наконец, опустел. Когда Ульф закончил с меткой, Нергаль все же опустился к узору и пригляделся к порошку.

– Здесь ведь не только пепел? – заметил он.

– Еще порошок серебра и лунного камня, – не скрывая ответил Ульф.

– Лунного камня? Дорогая штука. И для чего это, говоришь? Для благословения Пепла? Никто не слышал о подобном, но ты, вижу, уверен...?

– Знакомый маг в Красгардской гильдии изучал Альгардскую Ночь. Он в этом разбирается.

Нергаль вдумчиво хмыкнул. Поднял голову, посмотрел на Ульфа уже по-другому – изучающим, почти уважительным взглядом.

– Магистр Норик что ли? – перебрав пару имен, Нергаль вспомнил подходящее. – Вижу не последнего человека в третье колено посвящают. С такими связями ты прорастишь могущественную ветвь.

Ульф промолчал.

– Выспись, – Нергаль коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен. – Завтра долгий день. Предстоит твоя последняя охота. Кони будут ждать с рассветом.

Он развернулся и ушёл в темноту – так же бесшумно, как появился. А Ульф перевёл взгляд на окно спальни. Там всё ещё горел свет.

Ноги сделали шаг сами. Потом второй. Он остановился, упёрся ладонью в шершавый ствол дуба. Кора была холодной, но живой – единственное живое здесь, кроме него самого.

Ульф сделал движение, чтобы встать, пойти к ней, объясниться. И остался сидеть. Потому что не мог смотреть ей в глаза. Не после того разговора. Не перед тем, что сделает через несколько часов.

Ульф закрыл глаза. Где-то в темноте вздохнул Торн – или только почудилось?

***

Где-то за лесом уже встало солнце, но сюда, во двор, окружённый высокими стенами, его лучи добирались последними. Всю ночь Ульф лишь закрывал глаза, позволяя телу отдыхать, но рой мыслей так и не дал уснуть.

Наконец послушники распахнули врата, и яркое утреннее солнце разогнало серую предрассветную тень. Нергаль придержал коня и бросил взгляд на пса, замершего у ворот.

– Торн! В тень!

Серый пёс дёрнул ухом – и в следующее мгновение его тело распалось, рассыпалось чёрным дымом, который стремительной струёй метнулся к хозяину.

Дым скользнул под ноги Нергаля и впитался в его тень – та сразу сделалась плотнее, гуще, чем прежде. Тень под копытами коня вдруг обрела глубину, которой у неё быть не могло, и в этой глубине на мгновение блеснули два красных уголька. Затем всё мгновенно утихло. Снова была просто тень – самая обычная на вид, если не догадываться, что таится внутри.

Ульф смотрел и молчал. Двадцать лет назад он покинул свою деревню и думал, что с тех пор увидел многое… Но такого – не видел.

Они выехали со двора. Копыта коней размеренно и мягко стучали по узкой утрамбованной дороге, которая уводила их от ворот вглубь окутавшего всё вокруг утреннего тумана.

– Как ты обратил зверя? – решив скоротать время, обратился Ульф к ведущему.

Нергаль помедлил с ответом, погрузившись в истлевшие воспоминания. Несколько секунд он молчал, неотрывно глядя вперёд, будто вновь переживал минувшие дни. Наконец он сухо произнёс: