Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 62

В конце концов третьим взяли Мещерякова, который отбивался как мог и был назначен насильно.

Отчёт председателя занял пятьдесят минут.

Отчёт был хороший.

Аркадий Павлович читал по бумаге, но читал живо, отрываясь и глядя в зал, и говорить он умел.

Урожайность шестнадцать центнеров с гектара — лучшая за девять лет. По району второе место. План по хлебу перевыполнен на девятьсот тонн. Надой две тысячи триста восемьдесят на фуражную корову, план выполнен. Введено в строй восемьсот метров водопровода на центральной. Одиннадцать человек награждены, восемь занесены на доску почёта.

Он назвал фамилии.

Мою назвал шестой, как и в сентябре, и зал похлопал, и кто-то сзади сказал негромко «во даёт», и я не понял, про кого.

Кончил он про трудности.

Трудности были такие: район поздно довёл лимиты, «Сельхозтехника» не поставила запчасти, погода в августе, и общая нехватка кадров.

Хлопали долго.

Хлопали искренне — вот что надо понимать. Люди год работали как проклятые, им сказали, что они молодцы, и они хлопали.

Вторым пунктом по регламенту шёл отчёт ревизионной комиссии.

Это было написано в повестке, вывешенной у входа, и на это никто не обратил внимания, потому что отчёт ревизионной комиссии на отчётном собрании — вещь такая же обязательная и такая же пустая, как графин на столе президиума.

Обычно это выглядит так: выходит человек, читает три абзаца про то, что проверено и нарушений не выявлено, и садится.

— Слово предоставляется председателю ревизионной комиссии, — объявил Гена Пыжов, глядя в бумагу. — Дмитрию Егоровичу Кравцову.

По залу прошло движение.

Митрича знали все, и никто не знал, что он председатель ревизионной комиссии.

Он встал в четвёртом ряду.

Он был в том самом пиджаке, в котором ездил на «оленях», и в белой рубашке, застёгнутой под горло, и в руках у него было четыре тетрадных листа.

Он пошёл к сцене.

Шёл он долго, потому что проход был забит, и люди отодвигались, и кто-то шепнул «Митрич, ты чего», и он не ответил.

Поднялся на сцену, встал сбоку от стола, надел очки.

И начал читать.

Читал он плохо.

Он читал медленно, спотыкаясь на длинных словах, водя пальцем по строке, и первые полминуты в зале стоял добродушный шумок, потому что старик читал по бумажке и было немножко смешно.

— Ревизионная комиссия колхоза «Заря» в составе трёх человек… в период с двадцатого декабря по десятое февраля… провела проверку…

Он остановился, поправил очки.

— Первое. Актом от двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года списано узлов и деталей на сумму три тысячи двести шестнадцать рублей сорок копеек. Комиссии предъявить списанное имущество не смогли. Актов о фактическом уничтожении или сдаче в металлолом не имеется.

Шумок кончился.

— Второе. Фонд материального поощрения за восемьдесят второй год составил девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Распределён по положению, утверждённому правлением в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, процентом от должностного оклада. Механизаторам, шофёрам и комбайнёрам, а всего сорока пяти человекам, выплачено одна тысяча триста двадцать рублей, что составляет четырнадцать процентов фонда.

Он перевернул лист.

Лист шелестел на весь зал.

— Третье. Штатная единица кузнеца ремонтной мастерской не замещена с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Фонд заработной платы по данной единице ежегодно закрывался нарядами на общие работы.

— Четвёртое. Комиссия трижды запрашивала книгу истории полей за период с тысяча девятьсот семьдесят второго по тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Книга комиссии не представлена.

Митрич снял очки.

Он посмотрел в зал, и в зале было триста человек, и было очень тихо.

— Комиссия свою работу за прошлые годы считает неудовлетворительной.

Он сложил листы.

— Я три года подписывал что принесут, — добавил Митрич. — И это моя вина. Я на себя её беру.

И пошёл со сцены.

Дальше секунд десять не происходило ничего.

Потом Аркадий Павлович засмеялся.

Он засмеялся коротко и по-доброму, как смеются над стариком, который сморозил, и наклонился к микрофону.

— Дмитрий Егорыч, ты садись, садись. — Он развёл руками в зал. — Товарищи, ну вы поймите. Ревизионная комиссия — это же не следственные органы. Это выборный орган из наших же колхозников, люди работают по совести, но в бухгалтерии не специалисты.

По залу пошёл смешок — жидкий, неуверенный.

— По акту восемьдесят первого года я поясню. — Председатель повернулся к главбуху. — Гаврилыч, поясни.

Главбух пояснил.

Он пояснил, что акт составлен по установленной форме, подписан комиссией в составе трёх лиц, проведён по бухгалтерскому учёту и принят районным управлением при годовой отчётности за восемьдесят первый год без замечаний.

— Вот. — Председатель развёл руками. — Принят районом. Без замечаний.

Он посмотрел на Крайнова.

Крайнов писал в блокноте и не поднял головы.

Прения открыли в час дня.

Первым выступил Гнидин, и выступил про дорогу к дальним полям, и говорил семь минут, и это было нормальное выступление, каких на таких собраниях бывает четыре или пять.

Потом выступила Кузнецова, из президиума, про то, что на ферме холодно.

Потом председатель посмотрел в зал и спросил, кто ещё.

Я поднял руку.

— Лыткин, — сказал Аркадий Павлович и улыбнулся. — Ну, давай, Лыткин.

Я вышел с папкой.

Говорил я двадцать две минуты.

Я это знаю точно, потому что потом Гена Пыжов сказал, и он засекал, потому что вёл протокол.

Начал я не с обвинения.

— Товарищи. Я тут ни одного человека обвинять не буду. Я скажу девять цифр, и после каждой скажу, кто виноват. И девять раз ответ будет один: никто.

В зале зашевелились.

— Первое. Топливо.

Я поднял журнал.

— Вот журнал. Он прошнурован, у него номер, его в июне завизировала главный экономист. Я с шестого мая записывал: сколько залил, сколько отработал, сколько гектаров сделал. Мой фактический расход за сезон — восемь и шесть литра на гектар. Норма списания — одиннадцать. Списывали мне по норме.

Я положил журнал.

— По хозяйству, если считать по всем тракторам, разница за год — около сорока тонн дизельного топлива. Это одиннадцать полных заправок бензовоза.

— Норма утверждена в семьдесят первом году! — крикнули с места.

Кричал Кузьмин.

— Верно. Норма утверждена в семьдесят первом и хозяйство её менять не вправе. Виноватых нет. Я и говорю: нет.

Я перевернул лист.

— Второе. Ремонт. На первое июня по сводке готовность комбайнов сорок процентов. Фактически на ходу было два комбайна из четырнадцати. Сводку составлял не я, подписывал не я, спрашивать не с кого: она составлена по методике, где машина считается готовой, если по ней начаты работы.

— Третье. Простои. За уборку по моим записям машины простояли под комбайнами четыреста двадцать часов. Причина — не хватало транспорта. Транспорт стоял в очереди на весовой, потому что каждую машину взвешивали дважды. Мы это исправили в августе, за один день, распоряжением главного экономиста. Никто до этого двадцать лет не мешал это исправить. И никто не исправил.

Я слышал, как в зале перестали кашлять.

— Четвёртое. Потери. Восемнадцатого августа под дождь ушло сорок гектаров валков на дальнем клину. Мы туда не успели перебросить комбайны, потому что дороги встали, а перевалочную площадку у развилки сделали на два дня позже, чем надо было. Это моя вина в том числе. Я предложил поздно.

Тут я сделал паузу.

— Пятое. Премия.

— Фонд девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Из них механизаторам, шофёрам и комбайнёрам — тысяча триста двадцать. Четырнадцать процентов.

Я посмотрел в зал.

— Дудник Николай намолотил тысячу двести сорок тонн. Больше всех в районе. Получил восемьдесят пять рублей.

— Гуров Степан Егорович вышел кузнецом в июле, отковал за лето полный комплект пальцев на все жатки, впервые за четыре года не покупных. Получил пятнадцать. Формулировка: неполный период работы.