Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 61

Она шила.

— Мам.

— Что.

— Ты его тогда поддержала?

Иголка остановилась.

Мать сидела с рубахой на коленях и смотрела на неё.

— Нет, — сказала она.

Я молчал.

— Я ему тогда: не лезь. — Она говорила ровно, глядя на шов. — У нас Петька маленький, у нас корова, ты чего лезешь. Я ему это два вечера говорила.

Она подняла голову.

— И он не полез второй раз. Ни разу больше. Пятнадцать лет.

Мы сидели.

— И я до сих пор не знаю, правильно я сделала или нет, — закончила она.

Она отложила рубаху.

— Иди, Петя. Ты иди.

Она встала, взяла шитьё и ушла к себе за занавеску, и я слышал, как она там ещё долго не ложилась.

С Людкой мы разговаривали в субботу, двенадцатого февраля.

Она пришла к нам вечером — она к тому времени приходила уже свободно, и мать её кормила, и никто уже ничего по этому поводу не говорил, — и мы вышли на улицу, потому что дома разговаривать было негде.

Мороз стоял градусов пятнадцать, тихий.

Мы дошли до моста и стояли на нём, и внизу подо льдом угадывалась речка.

— Через неделю.

— Через неделю.

— Ты всё написал?

— Написал.

Она стояла, спрятав руки в рукава.

— Петь. А если не получится?

Я подумал, врать или нет, и решил не врать.

— Тогда будет так. Меня не выгонят. Из колхоза выгнать нельзя, это не завод, тут общее собрание нужно. Меня просто отставят.

— Как отставят?

— Так. Переведут с трактора на что-нибудь. Наряды будут закрывать по минимуму. В мастерскую не пустят. Через полгода я буду возить воду на ферму за сто рублей, и все будут разговаривать со мной вежливо.

Людка молчала.

— И ещё. Начнут коситься. Не все. Но человек десять будут думать, что из-за меня к ним ходила комиссия.

— И что ты тогда?

— Тогда уеду.

Она повернулась.

— Куда?

— В район. Или в Барнаул. Я слесарь, я не пропаду. — Я смотрел на лёд. — В городе платят больше, чем тут. И там никто не знает, что я лез.

Людка стояла и смотрела на меня.

— Ты меня спрашивать будешь?

— Что?

— Я говорю: ты меня спрашивать будешь? — Она вынула руки из рукавов. — Ты сейчас за нас двоих всё решил и рассказал. А спросить?

Я стоял.

— Спрашиваю.

— Что спрашиваешь?

— Люд. Если не выйдет и мне придётся уехать — ты поедешь?

Она смотрела на меня секунды три.

— Дурак ты, Лыткин.

— Это «да»?

— Это «дурак». — Людка отвернулась к перилам. — Я в сельпо заведующая. У меня, между прочим, корочки. Меня в райцентре с руками возьмут, там товароведов нет.

— То есть…

— То есть я тебя ещё в мае спрашивала. — Она глядела на речку. — А ты мне тогда чего ответил?

Я вспомнил, что ответил.

— Ну вот. А теперь ты спрашиваешь.

Она помолчала.

— Поеду, — сказала она. — Только ты сначала выступи.

Тимофеев в те недели вёл себя странно.

Он стал заходить в мастерскую чаще, чем всю осень, и заходить не с проверкой, а как-то так: походит, посмотрит, спросит про гидравлику и уйдёт.

Девятого февраля он остановился у моего верстака.

На верстаке лежала раскрытая тетрадь — та самая, третья, — и я её не убрал, потому что не успел.

Он посмотрел на неё сверху.

Он смотрел секунд пять, и я точно знаю, что он прочитал как минимум заголовок, потому что заголовок был написан крупно.

Потом отошёл к комбайну и стал разглядывать наклонную камеру, которую разглядывать было незачем.

— Лыткин.

— Да.

— Шкив тот, с вариатора. Ты его перебирал?

— Перебирал. В ноябре.

— Ну-ну.

И ушёл.

Папку я собрал к пятнадцатому февраля.

В ней было девять позиций, каждая на отдельном листе, и к каждой приложен документ или заверенная копия.

Топливо: журнал с шестого мая, завизированный главным экономистом, с номером. Фактический расход по моему трактору за сезон — восемь и шесть литра на гектар при норме одиннадцать. Списание — по норме. Разница по хозяйству за год, если считать по всем: около сорока тонн дизтоплива.

Простои: сводная по уборке, часы и причины.

Ремонт: сводка готовности на первое июня — сорок процентов; фактически готовых машин — две.

Потери: сорок гектаров валков, ушедших под дождь, потому что не хватило транспорта.

Премии: фонд, положение семьдесят шестого года, ведомость.

Списание: акт от мая восемьдесят первого, три тысячи двести рублей, детали отсутствуют, третья подпись — Дегтярёв.

Кадры: штатная единица кузнеца пустая с семьдесят девятого, фонд закрывался на общие работы.

Земля: пары, повторные посевы, недобор семьсот сорок тонн, два вырванных листа.

Ферма: заявки Матвеича с семьдесят восьмого года, падёж, вынужденный убой, стена в полкирпича, крыша, транспортёр, молокопровод.

Про надой не было ни строчки.

Я перечитал всё это восемнадцатого вечером, сидя на кухне, и понял, что ни одна из девяти позиций не является преступлением.

Ни одна.

Всё сделано по положению, по норме, по акту и по указанию сверху, и каждый отдельный человек в этой цепочке поступал правильно.

Я закрыл папку и пошёл спать.

Спал я, кстати, прекрасно.

В той жизни я перед каждым серьёзным разговором не спал ночь, курил и репетировал, и наутро приходил разбитый и говорил хуже, чем мог.

А тут заснул через десять минут.

Двадцать два года — хорошая штука.

Глава 25

Двадцатого февраля с утра было минус двадцать восемь и полное безветрие.

В такую погоду над селом стоят печные дымы — прямые, белые, от каждой трубы, — и снег скрипит так, что за квартал слышно, кто идёт.

Собрание назначили на одиннадцать.

Мать встала в шесть и до девяти гладила. Она гладила мою рубашку, свою кофту и платок, который гладить было незачем, и делала это молча.

— Мам.

— Ешь.

— Ты чего с шести на ногах?

— Ешь, я говорю.

В половине одиннадцатого она надела пальто, повязала этот платок и посмотрелась в зеркало у двери — посмотрелась быстро, искоса, как смотрятся женщины, которые давно перестали это делать всерьёз.

— Пошли.

К клубу шли со всего села.

Шли группами и по одному, по обеим сторонам улицы, в валенках и в фуфайках, бабы в пуховых платках поверх шапок. Кто-то вёл детей, хотя детей на собрание не пускали, и детей потом отправляли обратно, и они всё равно потом торчали в тамбуре.

Клуб у нас был на сто восемьдесят мест.

Пришло человек триста.

Скамейки заняли к без четверти одиннадцать, потом натаскали стульев из школы, потом стулья кончились, и человек восемьдесят стояли вдоль стен и в проходе. В тамбуре курили и не расходились, и оттуда всё время тянуло холодом и дымом.

Пахло валенками, овчиной и мокрым деревом.

Я сел у окна, в третьем ряду с краю.

На этом самом месте я сидел в первой жизни.

Я это понял, когда сел: я сидел вот тут, у окна, где дует, и хлопал в тех местах, где хлопали все, и ушёл домой, и не запомнил из этого собрания ни единого слова.

В президиум сели шестеро.

Председатель Аркадий Павлович. Парторг Ситников. Главный бухгалтер. Лапин. Доярка-передовик Кузнецова, которую посадили для правильного вида. И человек из района.

Человека из района звали Крайнов, он был инструктор орготдела райкома, лет сорока, в сером костюме и в валенках с галошами, и он с самого начала достал блокнот и открыл его.

Больше он в тот день почти ничего не делал.

Начали с формальностей.

Избрали президиум — за, единогласно. Избрали секретаря — Гену Пыжова. Избрали счётную комиссию из трёх человек, и на этом произошла первая заминка, потому что один из трёх не пришёл, а второй оказался не членом колхоза, а зятем члена колхоза.

Разбирались минут семь.

Зал развлекался.

— Так он же в семьдесят девятом вступал!

— Не вступал он! Он в Новосёлове числится!

— Да он тут с рождения живёт!

— Живёт — не значит член.