Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 51

— Александр Иванович.

— Ты через десять лет будешь на моём месте. И будешь думать, что я всегда такой был. Что я вот такой родился, с брюхом и со сводкой.

Он выпил.

— А я не такой был.

Потом он посидел молча минуты три, встал, взял пиджак и пошёл домой, довольно ровно.

Пиджак он надевал уже на ходу и попал в рукав со второго раза.

Гуляли до двух.

Твердохлеб играл, пока не отнялись пальцы. Плясали на утоптанном пятачке у ворот, и плясали хорошо, потому что в селе плясать умеют все. Мишка спел — у него, оказывается, был голос, и никто в мастерской за десять лет об этом не знал, и он спел «Виновата ли я», и полстола ему подтянуло.

Мещеряков в час ночи заплакал и сказал, что ему шестьдесят один и что он больше такой уборки не увидит.

Его увели.

Семёныч ушёл в двенадцать, ни с кем не попрощавшись.

Я досидел до конца и помогал убирать столы, и ушёл домой в третьем часу, и шёл через всё село, и было тепло, и в двух дворах ещё пели.

Мать не спала.

Она сидела на кухне при керосинке, хотя я просил её так не делать.

— Гуляли?

— Гуляли.

— Ну и хорошо. — Она подвинула мне чугунок. — Ешь.

— Мам, я на гулянке был.

— Там не еда, там закуска.

Я сел и стал есть.

— Тебя на доску повесили.

— Повесили.

— Загорулькину мать вчера водили смотреть.

— Знаю. Я видел.

Мать помолчала.

— Отца твоего в шестьдесят девятом вешали, — проговорила она. — И в семьдесят первом.

— И что?

— Ничего. — Она поправила фитиль. — Висел.

Она встала и понесла чугунок обратно к печке.

— Ты премию-то получишь?

— Обещали.

— Кто обещал?

— Председатель.

Мать поставила чугунок и постояла ко мне спиной.

— Ну-ну, — сказала она.

В понедельник тринадцатого сентября Аркадий Павлович уехал в район.

Уехал с утра, на своём УАЗе, и с ним поехали главный бухгалтер и Зина, и главбух нёс к машине две папки, перевязанные тесёмками.

Я в это время как раз вёз Кочергину его каретку и остановился у конторы, потому что дорога была одна.

Они грузились минуты три.

Зина села сзади, с папкой на коленях, и в окно не посмотрела.

УАЗ ушёл на угор.

Лапин стоял на крыльце конторы и смотрел им вслед, и я подошёл и встал рядом, и мы оба некоторое время молчали.

— Виктор Андреич.

— М.

— А премии когда?

Лапин помолчал.

— Обычно в октябре, — сказал он. — По итогам года. После расчёта с районом.

— А в этом году?

— А в этом году, — Лапин достал папиросы, — я тебе, Лыткин, ничего сказать не могу.

Он закурил.

— Ты, главное, никому не обещай, — добавил он.

— Я и не обещаю.

— Обещаешь. — Лапин глянул на меня искоса. — Ты не словами. Ты видом.

Он докурил, затоптал папиросу о ступеньку и ушёл в контору.

Вечером я лежал и не мог заснуть.

Уборка кончилась. Всё, чего я хотел с апреля, было сделано: комбайны вышли, зерно уехало, люди работали как надо, и Мишку повесили на доску, и Гуров пятьдесят четвёртый день трезвый, и Пашка вырос на пять сантиметров.

И я всё лето ждал беды.

Я ждал её с дождём — дождь пришёл и ушёл. Я ждал её с барабаном — барабан подняли за семнадцать часов. Я решил тридцатого августа, что просто склеил в памяти два разных года.

А теперь лежал и понимал, что беда не про дождь и не про барабан.

Я до сих пор не помню, что было в ту осень.

Помню, что была осень, и что-то в селе тогда сдвинулось, и после этого всё пошло вниз, и вниз оно шло следующие десять лет. Не помню, с чего началось. Не помню даже, был ли я при этом.

Но помню, что в райцентр тогда тоже кто-то ездил с папками.

Глава 21

Сентябрь после уборки — самое спокойное время в году.

Хлеб уехал, гнать некуда, а зябь пахать можно и до снега. Тракторы ходят по стерне без всякой нервотрёпки, солому возят к фермам, копают колхозную картошку, и всё это делается со скоростью, от которой в августе схватило бы сердце.

Я вернулся на свой ДТ и пахал зябь.

Работа медленная и мне подходящая: восемь часов один, плуг сзади, чайки за плугом, и никто ничего не требует. Я за две недели, кажется, впервые с апреля выспался.

Пашка первого сентября пошёл в девятый класс.

Он пошёл туда с таким лицом, будто его ведут сдаваться. В мастерской он теперь появлялся к четырём, отсиживал уроки и бежал, и я его два раза заворачивал домой делать алгебру, и он оба раза сказал, что сделает, и оба раза не сделал.

— Пашка.

— Да сделаю я.

— Ты мне это в среду говорил.

— Дядь Петь, ну там же ничего не задают.

— Тетрадь покажи.

Он тетрадь не показал, а на следующий день принёс её сам, без напоминания, и сунул мне под нос молча и с вызовом.

В тетради было сделано.

Сделано плохо, но сделано.

Колхозную картошку копали с двадцатого по двадцать третье.

Копали всем селом, как копают везде: контора закрывалась, ферма оставляла дежурных, школу отпускали с третьего урока, и на поле выходило человек полтораста.

Трактор с копалкой идёт по рядку и выворачивает борозду наизнанку. За ним по обе стороны идут люди с вёдрами и корзинами и собирают. Норма — рядок на человека, но норму никто не считает, потому что считать её невозможно.

Погода стояла хорошая, сухая, и оттого копали почти весело.

Бабы шли шеренгой и переругивались через борозду. Пацаны из школы устроили войну картошкой и получили от учительницы. Мишка нашёл клубень величиной с два кулака, носил его весь день и показывал каждому, и к вечеру этот клубень видели человек восемьдесят.

— Ты его посади, — посоветовал Твердохлеб.

— Я его съем.

— Ты его посади, дурак. Он же сортовой.

— Он не сортовой, он просто большой.

Спор про этот клубень тянулся два дня.

Обедали на поле, у костров, печёной картошкой — той же самой, только что выкопанной, — и это была, наверное, последняя по-настоящему хорошая неделя того года.

Про премию в селе говорили весь сентябрь.

Говорили спокойно и с удовольствием, как говорят про то, что уже почти в кармане. Считали, спорили, вспоминали семьдесят третий и семьдесят восьмой, и с каждым пересказом суммы росли.

Мишка дошёл до полутора тысяч.

— Ты пойми, — объяснял он мне на зяби, приехав зачем-то в поле на велосипеде. — Мы ж план перекрыли на девятьсот тонн. Девятьсот! Сверхплановое идёт по полуторной цене. Это ж сколько денег?

— Это много денег.

— Ну!

— Только они не наши.

Мишка посмотрел на меня непонимающе.

— Как не наши? Мы ж намолотили.

Объяснять я не стал.

Не потому, что не хотел, а потому что сам ещё не знал, как оно устроено, и знал только, что у меня в животе нехорошо с той самой субботы.

Правление собралось двадцать четвёртого сентября.

Ведомость вывесили в понедельник, двадцать седьмого, в коридоре конторы, у бухгалтерии, на том же щите, где вешают приказы.

Я подошёл к этому щиту около двух.

У щита стояло человек шесть.

Стояли молча — вот что я запомнил в первую очередь. Шесть мужиков стоят у стены и читают бумагу, и никто ничего не говорит.

Я протолкался и стал читать.

Бумага называлась «О премировании работников по итогам уборки урожая 1982 года». Фамилии шли по алфавиту, тремя колонками: фамилия, должность, сумма.

Я нашёл себя внизу второй колонки.

Лыткин П. С., тракторист — 62 ₽

Я перечитал два раза.

Потом пошёл вверх по списку.

Гуров С. Е., кузнец — 15. Загорулько М. — 28. Журавлёв В. — 35. Мещеряков И. А. — 40. Дудник Н. — 85, и это было больше всех среди механизаторов, и это получил человек, намолотивший тысячу двести сорок тонн, больше любого комбайнёра в районе.

Потом шла третья колонка.

Кузьмин А. Ф., заведующий нефтехозяйством — 200. Лобанов И. С., бригадир — 180. Тимофеев А. И., главный инженер — 250. Пыжов Г. В., инженер по снабжению — 90.