Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 50

К половине одиннадцатого Гена подошёл ко мне с этими листами, посмотрел на них и сказал, что человек десять расписались дважды, а Мишка — четыре раза, причём в четвёртый раз за Твердохлеба.

— И что теперь?

— Перепишу, — вздохнул Гена. — Ночью.

Он сел, налил себе полстакана и выпил, и это была первая рюмка, которую я видел у него в руках.

Гурову налили минут через сорок.

Налил Клюев — тот самый, который у него ночевал в июле, — налил и подвинул через стол.

Гуров накрыл стакан ладонью.

— Егорыч, ты чё.

— Не буду.

— Да ты чё, праздник же.

— Не буду.

Клюев был уже хороший и потому не понимал.

— Один! — Он показал палец. — Один, Степан!

Гуров держал ладонь на стакане и молчал.

И тут через стол наклонился Митрич.

— Отстань от человека, — сказал Митрич.

И всё. Клюев поморгал, убрал бутылку и через минуту уже рассказывал что-то соседу справа.

Гуров просидел за столом ещё час, ел, разговаривал с Мещеряковым про наковальню и был совершенно спокоен.

В десятом часу он встал и пошёл домой.

Пашка встал вместе с ним.

Я смотрел, как они идут через двор к воротам — впереди Степан, за ним пацан, — и Пашка на ходу оглянулся на столы, и было видно, что ему до смерти хочется остаться.

Он не остался.

Витька подошёл ко мне около одиннадцати, с бутылкой и с двумя стаканами.

— Плесну?

— Плесни.

Мы выпили стоя, у стены мастерской, где было потемнее и потише.

— Слышь, Лыткин.

— М.

— Я в мастерскую хочу.

— В смысле?

— В смысле зимой. — Витька смотрел в стакан. — Зимой машины стоят, я месяца три баклуши бью. Я хочу к вам, на ремонт. Хоть подсобным.

— Возьмут.

— Меня Сомов не возьмёт.

— Возьмёт, — сказал я. — Я поговорю.

Он кивнул и постоял ещё.

Он опять хотел сказать что-то другое, и я это видел, и опять он не сказал.

— Ну, пошёл.

Тонька с Витькой сидели напротив, наискосок.

Сидели вместе, открыто, и вокруг этого уже никто не шевелился — за лето село привыкло, и, судя по всему, дело шло к осени и к свадьбе.

Она была в синем платье и с новой стрижкой.

Витька за весь вечер ни разу не повернулся к ней первым — он всё время был занят разговором, — но каждый раз, когда она к нему наклонялась, он замолкал на полуслове и слушал.

Ей налили в самом начале.

Она накрыла стакан ладонью.

— Не буду.

— Тонь, чего ты.

— Не хочу.

Ей поставили компот, и она пила компот весь вечер, и я на это внимания не обратил.

Плясать начали раньше речей.

Твердохлеб заиграл, и первыми вышли бабы — они всегда выходят первыми, — и через минуту на пятачке у ворот било каблуками человек двенадцать.

Кузнецова с Сорокиной, которые весь июнь воевали из-за грабель, плясали в паре и были в полном согласии.

Мужики пошли позже и хуже.

Мишка плясал так, как он всё делает: с полной отдачей и без всякого понимания того, что происходит. Он выкидывал ноги, приседал, хлопал себя по голенищу и на третьей минуте наступил Верке на подол.

Подол затрещал.

Верка остановилась, посмотрела вниз, потом на Мишку.

Мишка попятился.

— Стой, — сказала Верка.

— Верк, я нечаянно.

— Стой, говорю.

Она подобрала подол, зажала его в кулаке и доплясала до конца, а Мишку после этого не трогала весь вечер, и он от этого нервничал сильнее, чем если бы получил сразу.

Речи начались часов в девять.

Первым говорил Лобанов, коротко и по бумажке, и по бумажке у него получалось хуже, чем без.

Потом Тимофеев.

Потом Митрич — без бумажки и не вставая, — и сказал он вот что: что в пятьдесят четвёртом он приехал сюда на целину и что за двадцать восемь лет такой уборки не было ни разу, и что дело тут не в погоде, потому что погода была дрянь.

Ему хлопали долго.

А потом приехал Аркадий Павлович.

Он приехал в половине десятого, на своём УАЗе, — специально приехал, — и вышел, и все встали, и он замахал руками, чтоб садились.

Речь у него была хорошая.

Он говорил минут семь, без бумажки, и говорил правильные вещи: что урожайность шестнадцать центнеров, что план по сдаче перекрыт на девятьсот тонн, что по району мы вторые, а по-честному первые, потому что земля у Новосёлова лучше.

Он поимённо назвал одиннадцать человек.

Меня он назвал шестым, и назвал хорошо, и мужики застучали кружками.

А потом он сказал:

— И вот что, товарищи. Работали вы так, как в этом хозяйстве давно не работали. Правление это видит. Правление в ближайшее время рассмотрит вопрос о премировании по итогам года.

Хлопали ему сильно и долго.

Я хлопал вместе со всеми и в этот момент поймал себя на том, что слушаю не то, что он сказал, а то, как он это сказал.

«Рассмотрит вопрос».

Я эту формулу знал. Я сам ею пользовался лет двадцать, и пользовался именно тогда, когда платить было нечем или не хотелось, и от неё была та особенная польза, что вроде бы всё обещано, а вроде бы и ничего.

Тут я, наверное, впервые за вечер посмотрел на людей за столами.

За столами сидело человек сто, и они хлопали, и лица у них были такие, будто им уже заплатили.

Про премию за столами считали весь вечер.

Считали негромко, но считали все.

— В семьдесят восьмом давали по сто двадцать.

— В семьдесят восьмом и урожай был другой.

— А в семьдесят третьем моему бате триста дали. Триста, при зарплате сто сорок!

— Так то в семьдесят третьем.

Мишка объявил, что меньше тысячи не возьмёт, и на него замахали.

Я в уме прикинул своё.

Фонд материального поощрения в прошлом году был восемнадцать тысяч на всё хозяйство при реализации на четыреста двенадцать. В этом реализация будет тысяч на шестьсот, а то и больше — только на сверхплановой сдаче девятьсот тонн, а сверхплановое идёт по повышенной цене.

Значит, фонд должен быть не восемнадцать, а тысяч двадцать пять — тридцать.

Механизаторов, шоферов и комбайнёров, работавших на уборке, — человек сорок пять. Плюс ток, плюс мастерская.

По-хорошему передовику выходило рублей триста — триста пятьдесят. При моей зарплате в двести десять это было почти две месячные.

Я прикинул это и убрал в голову.

Убрал и, надо сказать, обрадовался, потому что триста пятьдесят рублей — это были очень хорошие деньги, и я уже знал, куда их дену.

Аркадий Павлович уехал через двадцать минут.

Он не остался — сел в машину и уехал, и это было нормально, председатели на гулянках не сидят.

Зина ушла ещё раньше.

Она вообще пробыла недолго: пришла в восемь, села с краю, у баб, выпила полстакана вина и в четверть десятого поднялась.

Я её перехватил у ворот.

— Зинаида Петровна.

— Да?

— Вы что-то рано.

— У меня отчёт.

— В субботу?

— В субботу. — Зина застёгивала кофту. — Я в понедельник еду с Аркадием Павловичем в район.

— Зачем?

Она застегнула последнюю пуговицу.

— Отчёт везём.

— Хороший отчёт-то?

Зина подняла голову и посмотрела на меня — коротко, снизу вверх, — и вот в этом взгляде было что-то, чего я в тот вечер не разобрал.

— Красивый, — сказала она и ушла.

Тимофеева развезло к одиннадцати.

Он к этому часу расстегнул рубашку до середины, снял пиджак, повесил его на спинку и был в том состоянии, когда человека тянет говорить главное.

Он сел рядом со мной, отодвинув Мишку.

— Лыткин.

— Александр Иванович.

— Я тебя не люблю, — сообщил Тимофеев.

— Знаю.

— Не знаешь. — Он помотал головой. — Ты думаешь, я тебя за карьеру. За то, что ты через голову. Не за это.

Он налил себе, промахнулся мимо стакана и долил.

— Мне сегодня Аркадий сказал… — Он поискал слово. — Он мне сказал: наконец-то, говорит, взялся за ум.

Тимофеев посмотрел в стакан.

— Мне пятьдесят один год.

Я молчал.

— Я в шестьдесят восьмом приехал. С завода. У меня допуск был… — Он махнул рукой. — Неважно.