Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 24

И ещё он пил. Не запойно, но регулярно, и это тоже стоило денег.

Сто сорок рублей. И четыре дырки, в которые эти сто сорок уходят.

— Ясно, — выговорил я, когда он замолчал.

— Что ясно?

— Что двадцать литров тебя не спасут.

— Спасают пока.

— Пока. — Я затоптал окурок. — А потом поймают.

— Не поймают.

— Поймают, Миш. — Я повернулся к нему. — Не сегодня, так в августе. Придёт ревизия, посчитает остатки, увидит недостачу — и начнут искать. И найдут не заведующего нефтехозяйством, который тут по-крупному ворует, а тебя с канистрой. Потому что ты мелкий и тебя удобно.

Мишка молчал.

— Он ворует? — спросил он наконец.

— А ты как думаешь?

— Да я не знаю. Говорят.

— Вот и я не знаю. Но недостача в конце года будет, и списать её на кого-то надо.

Мы посидели.

— И чего мне делать? — спросил Мишка.

Хороший вопрос.

Я мог бы сказать: перестань воровать. Он бы кивнул и не перестал, потому что мать в Ужуре и брат в армии никуда не денутся.

— Работать.

— Так я и работаю!

— Ты работаешь плохо.

Мишка вскинулся.

— Чего⁈

— Плохо. — Я загнул палец. — Ты хороший механизатор. Может, лучший в бригаде после Семёныча. У тебя руки соображают быстрее головы, ты железо чувствуешь. И ты за месяц сделал вполовину меньше, чем мог.

— Ты чего…

— Ты в понедельник опоздал на два часа. Во вторник ушёл в обед и не вернулся. В среду ты был с похмелья и полдня сидел в тени. — Я говорил спокойно, без нажима. — Я не в упрёк. Я к тому, что если бы ты эти часы отработал, у тебя бы вышло рублей на сорок больше в месяц. Без всякой солярки и без риска.

Мишка сидел и сопел.

— Сорок, — повторил он.

— Сорок. И это по нынешним расценкам. А если по-нормальному считать…

Я осёкся.

Потому что мне в голову пришла мысль, от которой я сам себе не обрадовался.

Мысль была такая, что её не додумывать надо было, а гнать.

Здесь ведь никто не считает, кто сколько сделал. Есть норма, есть учётчик, который её пишет. И выходит, что отсидеть смену выгоднее, чем отработать.

А если считать по-честному…

— Что? — спросил Мишка.

— Ничего. Потом.

Мы договорились так.

Он ставит канистру на место и завтра выливает солярку обратно — я на этом настоял, хотя он и ругался, что дурь.

Я ему не сдаю.

А он две недели работает так, как умеет: приходит вовремя, не уходит в обед, не пьёт в будни. Две недели. И если через две недели у него не выйдет прибавки — он делает что хочет, и я больше не лезу.

— А если выйдет? — спросил Мишка.

— Тогда продолжаешь.

— Скучно.

— Зато не сядешь.

Он подумал.

— Ладно. — Он сплюнул. — Две недели.

Мы пожали руки, и он потащил канистру обратно, и матерился всю дорогу.

А на следующее утро я в первый раз поговорил с агрономом.

Он приехал на поле сам, без вызова, часов в одиннадцать. На «козлике», за рулём сидел его же шофёр.

Агронома звали Виктор Андреевич Лапин. Лет сорока пяти, сухой, чёрный от солнца, в кепке и в плаще, накинутом на плечи, хотя было тепло.

Я его помнил смутно. Помнил, что он был в колхозе долго и что его уважали, а потом он то ли уехал, то ли умер.

Он вылез из машины, посмотрел на поле, потом на меня, потом опять на поле.

Молча взял в горсть земли и растёр.

— Глубина какая?

— Восемь.

— А по агроплану?

— Шесть.

Лапин повернулся ко мне.

— И почему восемь?

Вот тут, конечно, надо было думать быстро.

Потому что я действительно шёл на восьми, и шёл сознательно, и объяснить это было можно, но объяснение было длинное и наглое.

— Земля тяжёлая. — Я показал на борозду. — На шести я по верху иду, а под верхом плита. Она с осени слежалась.

— Ну?

— Ну и семена лягут на эту плиту. Всходы будут неровные.

Лапин смотрел на меня.

— Ты откуда знаешь про плиту?

— Копнул.

— Где?

— В трёх местах. Вон там, там и на краю у лога.

— Показывай.

Мы пошли по полю.

Я ему показал все три места, где втыкал лопату, — они были помечены, я воткнул рядом палки, потому что знал, что кто-нибудь спросит.

Лапин присел у первой ямки. Потом у второй. У третьей он сидел долго, ковырял пальцами, нюхал.

Потом встал и отряхнул руки.

— Плита.

— Плита.

— Откуда?

— Прошлой осенью пахали по мокрому. — Я стряхнул землю с ладони. — У Мещерякова в тетради смотрел, он тут работал. Пахали двадцатого октября, а перед этим три дня лил дождь.

Лапин очень медленно повернул ко мне голову.

— В какой тетради?

Я ему показал тетради.

Свою и Мещеряковскую — я её как раз забрал накануне, потому что у него кончилась и он просил новую.

Лапин листал их минут пятнадцать.

Он ничего не говорил. Он просто листал, и иногда возвращался на страницу назад, и один раз хмыкнул.

Потом закрыл и отдал.

— Как тебя зовут?

— Лыткин. Пётр.

— Сергеев сын?

— Сергеев.

— Помню отца. — Лапин кивнул. — Он у меня на озимых работал в семьдесят первом.

Он полез в машину, достал папку, что-то в ней поискал.

— Значит, так. — Он захлопнул папку. — Иди на восьми. Я скажу учётчику, чтоб не придирался.

— Спасибо.

— Не спасибо. Ты мне вот что скажи. Ты почему в поле лопатой копаешь?

Я не понял.

— В смысле?

— В прямом. Ты механизатор. Твоё дело — трактор. Копать землю и смотреть, что там под верхом, — это моё дело, агрономово. — Он смотрел на меня без всякой злости, скорее с интересом. — А ты копаешь. Зачем?

Хороший вопрос. И честного ответа на него не было — потому что честный ответ звучал бы примерно так: «потому что я тридцать лет продавал технику людям, у которых своя земля, и научился спрашивать, что они на ней собираются делать, иначе продашь не то и потеряешь клиента».

— Мне интересно.

Лапин помолчал.

— Интересно, — повторил он. — Ну ладно.

Он сел в машину.

— Лыткин.

— Да?

— В воскресенье приезжай в контору к девяти. Будем поля смотреть по карте. Я тебе покажу, где ещё плита. А ты мне скажешь, где ты ещё копал.

И уехал.

Вечером пришёл Гуров.

Пришёл в пять, как договорились, трезвый, и мы работали до половины двенадцатого.

Двадцать одну лапу мы не осилили — осилили четырнадцать. Остальные семь доделали в субботу.

Работать с ним было хорошо. Он не разговаривал почти, только командовал: подай, подержи, качай, не туда. Горн гудел. Пашка притащился часов в семь и остался.

Часов в десять Гуров сказал, не поднимая головы:

— А ты знаешь, что лапу можно не наплавлять?

— Как не наплавлять?

— А так. — Он вытащил очередную из горна и бросил на наковальню. — Перековать её можно. Оттянуть кромку. Металла в ней с запасом.

— И?

— И она пойдёт сезона два. — Он ударил. — А наплавка через полгода отскакивает, если электрод плохой. А у нас электроды плохие.

— А чего ж мы наплавляем?

Гуров усмехнулся в горн.

— А потому что ты сказал наплавить.

Я сел на чурбак.

— Степан Егорыч. А чего ж ты молчал?

— А ты не спрашивал.

Он бил, и лапа под молотком становилась острой, и от неё летели искры, и Пашка качал мех и смотрел на отца.

— Спрашиваю. Как правильно?

— Перековать. — Он ударил ещё раз. — Все двадцать одну.

— А те, что мы уже сделали?

— А те переделаем.

Я посмотрел на часы.

Было десять вечера. Впереди было ещё четырнадцать лап и суббота.

— Переделываем.

В субботу мы закончили в четвёртом часу.

Двадцать одна лапа лежала в ряд на верстаке, и каждая была острая, как надо, с оттянутой кромкой и с правильным углом. Гуров ходил вдоль и трогал их пальцем — не проверял, а именно трогал, как трогают то, что сделал сам.

Я выдал ему двадцать рублей.

Он взял, посчитал — при мне, не стесняясь, — и убрал.

— Я их пропью, — сообщил он.