Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 23

Точить лапы — работа муторная и грязная. Их снимают, везут в кузню, наплавляют или проковывают кромку, потом ставят обратно. На четырёхметровый культиватор их двадцать одна штука.

Я прикинул: полтора дня. Полтора дня, которых у меня не было, потому что послезавтра начиналась предпосевная и стояли сроки.

Пошёл к Семёнычу.

Он был в мастерской, у горна — который, кстати, с тех пор как его растопил Гуров, так и не остывал. Кто-то его теперь топил постоянно, и я подозревал кто.

— Иван Семёныч.

— М.

— У меня лапы на культиваторе стёсаны.

— Знаю.

— Как знаю?

Он повернулся.

— Они у всех стёсаны. — Семёныч не обернулся. — Их с семьдесят девятого не точили.

Я сел на ящик.

— С семьдесят девятого?

— Ну. Кузнец ушёл, а новый не пришёл. — Он опять взялся за напильник. — Как ушёл, так и не точат.

— А что, некому?

— А кому.

— Гуров есть.

Семёныч перестал пилить.

Он положил напильник и посмотрел на меня — долго, снизу вверх, тем самым выцветшим взглядом.

— Гуров пьёт, — сказал он.

— Он у меня три дня назад кронштейн варил. Трезвый.

— Три дня.

— Три дня.

Семёныч помолчал.

— И чего ты хочешь?

— Хочу двадцать одну лапу наплавить за завтра. И ещё, если получится, договориться, чтоб их точили не раз в три года, а раз в сезон.

— Второе не выйдет.

— Почему?

— Потому что кузнеца в штате нет. — Семёныч подул на железку. — Единица есть, а человека нет. И пока Лобанов не пойдёт к председателю, никто на неё Гурова не поставит. А Лобанов не пойдёт.

— Почему?

Семёныч взял напильник обратно.

— Потому что тогда придётся объяснять, где кузнец был три года.

Я вышел из мастерской и постоял на солнце.

До этой минуты мне казалось, что тут обычная бесхозяйственность. Руки не дошли, всем плевать, бывает.

А выходило другое. Единица кузнеца три года пустая. Значит, три года на неё идёт фонд.

Куда идёт — я спрашивать не стал.

Лапы-то в любом случае точить надо.

Гурова я нашёл на ферме.

Он таскал мешки. Ферма стояла на отшибе, за прудом, — четыре длинных корпуса, побелённых лет пять назад и с тех пор отсыревших до серости. Пахло оттуда так, что глаза слезились.

Внутрь я не пошёл. Постоял у ворот, посмотрел.

Коровы стояли в два ряда, в стойлах. Под ними была не подстилка, а то, что от подстилки осталось, — они стояли в жиже по щиколотку. Навозный транспортёр не работал: я это понял по тому, что навоз выгребали лопатами в тачку, и этим занимались две бабы.

Две бабы. Лопатами.

Я эту картинку потом долго не мог из головы выкинуть.

Гуров вышел с мешком на плече, сбросил его у стены и выпрямился.

— О. — Гуров разогнулся. — Механизатор.

— Здорово, Степан Егорыч.

— Здорово.

Он был трезвый. Не свежий — лицо серое, руки подрагивали, — но трезвый, и это уже четвёртый день.

— Работа есть.

— Какая?

— Двадцать одна лапа. Наплавить и проковать.

Гуров посмотрел на меня.

— На культиватор?

— На КПС-четыре.

— За сколько?

— За завтра. — Я показал на мастерскую. — Весь день. Помощника дам, инструмент дам, уголь достану. Плачу двадцать рублей.

Двадцать рублей — это было много. Это было раза в три больше, чем стоила такая работа, и мы оба это понимали.

Гуров вытер руки о штаны.

— Ты откуда деньги берёшь? — спросил он.

— Халтуры.

— Врёшь.

— Не вру. — Я пожал плечами. — На прошлой неделе Сорокину коробку смотрел, Верке радиолу починил, ещё двоим по мелочи. Плюс аванс получил.

— И весь аванс мне отдаёшь?

— Отдаю.

— Дурак.

— Может. — Я сунул руки в карманы. — Пойдёшь?

Он молчал долго.

Потом:

— Не пойду.

Вот этого я не ожидал.

— Почему?

— Потому что я на ферме числюсь. — Он мотнул подбородком на корпуса. — Сычёва спросит, где я был. И начнётся.

— Я договорюсь.

— С кем?

— С зоотехником.

Гуров засмеялся. Смех у него был нехороший, лающий.

— Ты с Сычёвой договоришься?

— А что, не выйдет?

— Не выйдет, — сообщил он с удовольствием. — Она мужиков вообще не любит, а пьющих особенно. Она меня третий год держит только потому, что мешки таскать больше некому.

Я подумал.

— Ладно. — Я прикинул. — Тогда так. Приходи завтра после смены. В пять. Работать будем до ночи.

— До ночи не успеем.

— Успеем, если вдвоём. Я тоже руками умею.

Гуров посмотрел на меня внимательно.

— Двадцать рублей за вечер? — уточнил он.

— За вечер.

— Ну ты и дурак, — повторил он, но уже как-то иначе. — Приду.

Обратно я шёл мимо пруда и думал про ферму.

Про то, что там на две тысячи двести литров, про баб с лопатами и про то, что навозный транспортёр в этом хозяйстве, судя по всему, не работает вообще.

Это было интересно с одной стороны. И совершенно не моё дело — с другой.

Я механизатор. У меня трактор, у меня культиватор, у меня послезавтра предпосевная.

Ферма — не моё.

Я так себе и сказал, вслух, идя вдоль пруда: «Не твоё, Петя». И даже поверил.

А в четверг вечером я поймал Мишку на солярке.

Получилось это случайно и глупо.

Я вернулся с поля позже обычного — часов в девять, потому что доделывал загонку. Поставил трактор, пошёл в мастерскую за ветошью.

И увидел свет за нефтебазой.

Нефтебаза у нас — это две цистерны на подставках, обваловка, будка и заправочная колонка с ручным насосом. Стоит на отшибе, за машинным двором.

Свет был не в будке. Свет был между цистернами, и он двигался.

Я подошёл.

Мишка стоял с двадцатилитровой канистрой под сливным краном второй цистерны и светил себе фонариком, зажав его под мышкой.

Он меня не слышал.

Я постоял секунд десять.

— Здорово.

Мишка подпрыгнул.

Канистра упала, из неё плеснуло, он схватил её, поставил, выпрямился, и в свете фонарика я увидел его лицо.

Он не испугался даже. Он оскорбился.

— Ты чего подкрадываешься⁈

— Я не подкрадываюсь. Я иду.

— Ходят так!..

— Миш.

Он замолчал.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и между нами стояла канистра, из которой пахло соляркой.

— Сколько?

— Двадцать.

— В неделю?

Мишка помолчал.

— В неделю.

— Кому?

— Тебе-то что?

— Мне интересно.

Он сплюнул.

— Никому. Себе.

— Двадцать литров солярки в неделю себе? — Я оглядел его. — У тебя мотоцикл дизельный, что ли?

— Я продаю. — Мишка вздёрнул подбородок. — Продаю, понял? По рублю за литр. Двадцать рублей в неделю. И не смотри на меня так.

— Я никак не смотрю.

— Смотришь!

Он был на взводе. Он ждал, что я сейчас начну его стыдить, и заранее злился.

— Миш. Сядь.

— Куда сяду?

— Да куда хочешь. Вон на обваловку.

Мы сели на земляной вал в темноте. Мишка достал папиросы, закурил, и я закурил, и стало видно только два огонька.

— Ну давай. — Он пыхнул папиросой. — Говори.

— Что говорить?

— Ну, что воровать нехорошо.

— Воровать нехорошо, — согласился я.

Мишка фыркнул.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать? Ты и сам знаешь, что нехорошо. Ты вон подпрыгнул, когда я подошёл.

Он молчал.

— Мне другое интересно. Тебе двадцать рублей в неделю зачем?

— В смысле — зачем? Деньги.

— У тебя зарплата сколько?

— Ну, сто двадцать. Со всеми делами сто сорок.

— И тебе не хватает?

Мишка затянулся.

— Не хватает.

— На что?

И вот тут он начал говорить.

Не сразу — сначала отругивался, потом сказал «да чего ты лезешь», а потом всё-таки начал.

У него была мать. Мать жила в Ужуре, болела и требовала лекарств, которых в аптеке не было и которые доставали через знакомых, а знакомые брали втридорога. Ещё у него был брат, младший, который в армии, и брату надо было посылать. Ещё была девка в райцентре, к которой он ездил и перед которой хотел выглядеть.