Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 5

Глава 2

Через три дня они пришли снова. К тому времени температура уже не поднималась выше тридцати семи, рана очистилась, а врач разрешал мне ненадолго вставать с постели. Правда, после нескольких шагов начинали дрожать ноги, сердце колотилось так, словно я пробежал с полной выкладкой несколько километров, а пижама сразу промокала от пота. Аппетит почти не вернулся, зато я уже мог держать кружку одной рукой и не расплёскивать половину воды на одеяло.

На этот раз Климов и Лебедев принесли пишущую машинку и потребовали составить подробный отчёт о рейде. Не короткое объяснение, а полное изложение событий: получение задачи, переход линии фронта, обнаружение позиций противника, бой возле самолёта, осмотр убитых, найденные документы, алмазы и дипломат с деньгами, дальнейший отход, преследование, потеря машины и выход к своим.

Я диктовал почти три часа. Они постоянно останавливали меня, требовали уточнить время, расстояние, порядок движения, положение людей возле самолёта и даже то, какой стороной лежал дипломат на капоте. Особенно подробно расспрашивали о нескольких минутах после боя. Кто находился рядом, когда я заглядывал в самолёт, сколько времени провёл внутри, какие сумки осматривал, открывал ли дипломат после ухода и мог ли незаметно спрятать что-нибудь в рюкзаке.

Ответы оставались прежними. Других денег я не видел. Никаких чеков, сертификатов или документов на банковские счета не находил. С поляны мы ушли сразу, насколько это вообще было возможно после тяжёлого боя. Всё обнаруженное я доставил командованию и передал полностью.

Климов несколько раз возвращался к предполагаемому весу денег. Лебедев снова предлагал версии, по которым основная сумма могла находиться в отдельной сумке, ящике или скрытом отсеке самолёта. Я снова объяснял, что у нас не было времени на тщательный обыск, а вынести больше центнера наличных незаметно не смог бы ни один человек. Тем более раненый и находящийся под непрерывным наблюдением остальных.

Когда отчёт напечатали, я внимательно прочитал каждую страницу. Несколько формулировок пришлось исправить. Вместо моих слов «не исключаю, что в самолёте могли остаться скрытые предметы» там оказалось написано, что я «допускаю наличие дополнительной валюты». В другом месте фраза «точное количество свёртков не помню» превратилась в «не смог установить количество изъятых ценностей». Лебедев раздражался, но я настоял на исправлениях.

— Смысл не меняется, — сказал он.

— Меняется. В вашем варианте выходит, что я что-то изымал и не смог посчитать. Я сказал, что подобрал лежавшие возле капота свёртки и не считал их в боевой обстановке.

Я подписал каждую страницу и отдельно указал, что отчёт составлен в госпитале, во время лечения после малярии, ранения и тяжёлого истощения. Это тоже им не понравилось, но заставить меня убрать приписку они не смогли.

Ещё через два дня состоялся третий допрос. И на этот раз никаких новых вопросов у них не появилось. Они лишь меняли формулировки, переставляли события местами и пытались заставить меня уточнять то, чего я не мог помнить. Сколько именно минут прошло между последним выстрелом и осмотром самолёта. Кто первым увидел мешочки с камнями. В какой момент дипломат оказался в рюкзаке. Отходил ли я один хотя бы на несколько метров. Открывал ли рюкзак во время привалов. Оставался ли возле машины после того, как она остановилась.

Я отвечал так же, как в первый и второй раз. К концу разговора Климов сам начал раздражаться.

— Вы понимаете, Серёгин, что три одинаковых рассказа ещё не доказывают их правдивость?

— А три одинаковых допроса не делают деньги существующими.

— Алмазы стоимостью около двенадцати миллионов существовали, валюта в дипломате тоже и разница между ними тоже существует.

— Разница в оценочной стоимости и количестве найденной валюты. Это не доказательство того, что рядом лежали ещё деньги.

— Вы слишком уверенно рассуждаете.

— Потому что видел поляну своими глазами.

— И осматривали её только вы.

— Значит, вам придётся либо поверить моему отчёту, либо доказать обратное.

После этого Климов закрыл папку и сказал, что материалы будут переданы руководству. Никаких решений мне не объявили. Они ушли, оставив ощущение, что вопросы закончились только потому, что из меня больше нечего было вытянуть.

Следующие дни прошли спокойнее. Температура окончательно спала, анализы улучшились, рана затягивалась без осложнений. Я начал выходить в коридор и на открытую веранду. После госпитальной духоты даже луандский воздух казался почти свежим, хотя жара за стенами стояла такая, что мокрая пижама прилипала к спине уже через несколько минут.

На десятый день врач объявил, что держать меня дальше нет смысла.

— Малярия подавлена, рана чистая, угрозы заражения нет. Но вы ещё далеко не здоровы. Минимум две недели без нагрузок, солнца и любой самодеятельности. Желательно постельный режим.

— Тогда зачем вы меня выписываете? — Не понял я.

— Да, вам ещё следовало бы лежать. Но за вами уже прислали машину. — Врач виновато развел руками.

— Кто?

— Аппарат Главного военного советника. Требуют явиться немедленно после выписки. Ну и выписать вас соответственно сегодня. У меня есть распоряжение главного врача и я не могу ничего сделать.

Форму мне выдали со склада госпиталя. Такую же ангольскую, как у меня и была. Моя трофейная, в которой меня доставили в госпиталь, давно превратилась в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Новые брюки висели мешком, ремень пришлось затянуть на две дополнительные дырки. Рубашка скрывала повязку на плече, но лицо скрыть было невозможно. В зеркале на меня смотрел измождённый мужик с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

У выхода ждал серый «УАЗ» и Серов. Он даже не поздоровался, а только хмуро смотря на меня поинтересовался чего я так долго возился. Я в ответ попенял ему, что он не поднялся и не помог мне одеться. Ну там шнурки завязать, ширинку застегнуть… Серов вспыхнул, но сдержавшись только сквозь зубы прошипел, чтобы я садился в машину, потому что мы уже куда-то там опаздываем.

Вскоре он отвёз меня к аппарату Главного военного советника, размещённому в большом охраняемом здании недалеко от советской миссии. На пропускном пункте у меня забрали документы и выдали временную карточку без фамилии.

Меня провели на второй этаж и оставили ждать возле кабинета. Через несколько минут дверь открылась, и дежурный офицер кивнул:

— Заходите.

Кабинет оказался просторным, прохладным и почти лишённым украшений. Большой стол, карта Анголы на стене, несколько телефонов, сейф и шкаф с длинным рядом папок. За столом сидел генерал-лейтенант лет пятидесяти пяти. Справа от него находился незнакомый полковник, слева — Климов. Я остановился возле двери.

— Младший лейтенант Серёгин по вашему приказанию прибыл.

Генерал посмотрел на меня и указал на стул.

— Садитесь. Пока вы не упали и не добавили госпиталю ещё один повод ругаться с нами.

Я сел, стараясь не показывать, насколько ослабли ноги после подъёма по лестнице. Генерал открыл лежавшую перед ним папку.

— Материалы вашего выхода я изучил. Начну с результата. Переданные вами координаты артиллерийских позиций, расположения бронетехники и баз снабжения противника подтвердились полностью. Кубинцы нанесли по ним удар. Противник был вынужден отвести часть подразделений для перегруппировки и пополнения, уцелевшие батареи гаубиц тоже передислоцировали, перестроив всю систему огня на этом направлении.

Он перелистнул страницу.

— Документы, найденные возле самолёта, тоже оказались ценными. Установлены несколько офицеров УНИТА, двое южноафриканцев и иностранные посредники. Получены сведения о маршрутах снабжения, использовании легкомоторной авиации и каналах вывоза алмазов. Для одного разведывательного выхода результат более чем серьёзный.

Я молча слушал, не понимая, к чему он ведёт.

— Кубинское командование высоко оценило ваши действия, — продолжил генерал. — Они направили официальное представление к награждению вас и остальных участников группы. Отдельно указали, что полученные сведения позволили избежать значительных потерь при последующих боях.