Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 17

Я молча кивнул.

— На нейтральной полосе тебя поведут показывать тайник с деньгами, — продолжил он. — Это официальная версия. Конвой будет считать, что ты решил сотрудничать со следствием. Когда появится возможность для побега, они попытаются тебя остановить. Не для вида. По-настоящему. Всё должно выглядеть убедительно.

— А если пристрелят?

— Стрелять на нейтралке никто не будет до последнего. Начать там стрельбу, значит обнаружить себя и вызвать ответный огонь со стороны противника, так что будут пытаться остановить другими способами. Наручники снимать тебя научили, а те несколько человек, которым положено знать правду, свою задачу выполнят. Тебе дадут шанс уйти. Дальше ты останешься один.

Климов всё это время молчал. Потом поднялся со стула.

— После побега ты для Советского Союза преступник. Не только для юаровцев. Для всех. Если тебя увидят наши, не посвящённые в операцию, задерживать будут всерьёз.

— Это я уже понял, не повторяйтесь. — Я усмехнулся — Ты талдычишь это каждый день по сто раз, и я уже в это почти верю.

— Повторю в сто первый. — Климов покачал головой. — Ты больше не младший лейтенант ГРУ, не советник и не герой войны. Ты беглый уголовник, предавший Родину. Так тебя будут знать все, кроме нескольких человек. Чем убедительнее в это поверят окружающие, тем больше у тебя шансов выполнить задачу.

Я ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Надоел уже, честное слово… Несколько секунд в камере стояла тишина.

— Вопросы есть? — спросил Соколов.

Я подумал и отрицательно покачал головой. Все вопросы закончились ещё десять дней назад.

— Тогда отдыхай, — сказал он. — Подъём в четыре утра.

Климов и Соколов ушли, а я тут же провалился в сон. Устал я сильно, да и после десяти дней постоянной нервотрепки даже предстоящая отправка за линию фронта в Африке, не могла заставить меня отказаться от сна.

Казалось я только закрыл глаза, а дверь камеры открылась вновь, за окном ещё было темно.

— На выход.

Наручники защёлкнулись на запястьях привычным движением. Обыск провели молча, быстро и тщательно. Потом вывели во двор. Под навесом уже урчал двигатель грузовика. Конвой был незнакомым и довольно внушительный. Шесть человек бойцов и офицер. Никто не представился. Никто не сказал ни слова сверх необходимого. Меня посадили в кузов между двумя автоматчиками. Брезент опустили, лязгнул замок, и машина медленно выкатилась за ворота комендатуры. Подготовка закончилась. Теперь начиналась сама операция.

До аэродрома добрались минут за сорок. За всё это время никто не произнёс ни слова. Только двигатель натужно ревел на подъёмах, да иногда лязгало оружие у сидевших напротив бойцов. Машина остановилась прямо у транспортного самолёта. Едва откинули задний борт, меня сразу подняли на ноги.

— Пошёл.

Ан-26 уже готовился к вылету. Винты вращались на малом газу, экипаж заканчивал предполётную проверку. Обычный рабочий рейс, и этот самолет тут не только ради меня. Через открытую рампу я видел, что грузовой отсек уже полностью загружен.

Подниматься по рампе в наручниках оказалось неудобно. Один из конвоиров придержал меня за локоть, скорее, чтобы я не навернулся, чем из сочувствия.

В салоне пассажиров почти не было. Несколько военных сидели вдоль борта, рядом стояли закреплённые ящики с грузом. Меня посадили в самом хвосте, пристегнули ремнём безопасности и разместили по обе стороны двух автоматчиков.

Двигатели взвыли громче. Самолёт покатился по полосе. Через несколько секунд колёса оторвались от бетона. Луанда быстро скрылась в утренней дымке.

Я сидел молча, глядя в небольшой иллюминатор. Внизу медленно проплывали зелёные массивы лесов, извилистые реки, редкие деревни, бесконечная красная земля. Где-то там, далеко впереди, начиналась война, из которой я совсем недавно выбрался едва живым, и в которую теперь возвращался снова.

Летели долго, больше двух часов. Несколько раз самолёт попадал в воздушные ямы, груз тихо поскрипывал в креплениях, а конвоиры лишь крепче упирались ботинками в пол. Никто не пытался заговорить со мной. Похоже, приказ был простым — доставить арестованного и передать следующему конвою.

Вскоре характер местности изменился. Лесов стало меньше. Всё чаще внизу мелькали выжженные участки саванны, извилистые русла рек и следы старых пожаров. Самолёт начал снижаться. Через иллюминатор я увидел знакомую взлётную полосу, изрытую воронками, замаскированные стоянки техники и земляные валы вокруг аэродрома. Куито-Куанавале.

Я удивленно наблюдал за происходящим. Неужели тут стало настолько безопасно? В прошлый раз мы летели до Менонге, так как посадка транспортной авиации в прифронтовом городе была невозможна. Пересаживались на Ми-8 и летели сюда как на боевой выход. С прикрытием, быстрой посадкой, опасаясь артобстрела и ПЗРК. Сейчас же Ан-26 прилетел прямо в Куито-Куанавале. Правда садился он не на разрушенную бетонную полосу, а на грунтовую ВПП.

Самолет жёстко ударился колёсами о землю, подпрыгнул и, ревя двигателями, покатился к дальнему краю аэродрома, поднимая за собой клубы красной пыли. Едва винты начали сбрасывать обороты, дверь открыли.

— Поднимайся.

К самолету уже катился УАЗ без тента с ангольскими номерами. Внутри сидели вооружённые бойцы в полевой форме и… Лебедев. Я спустился по трапу, вдохнул сухой, горячий воздух, пахнущий пылью и гарью, и вдруг поймал себя на странной мысли. Домой я так и не вернулся. Я просто сделал большой круг и снова оказался на войне.

Глава 7

УАЗ остановился почти у самой рампы. Лебедев выбрался с переднего сиденья, прикрыл ладонью лицо от поднятой самолётом пыли и несколько секунд наблюдал, как меня спускают на землю. На нём была новенькая полевая форма без знаков различия, на поясе висела кобура, а лицо выглядело так, будто последние несколько суток он спал урывками прямо за столом. Он не поздоровался.

— Наручники не снимать. В машину.

Меня усадили назад, между двумя автоматчиками. Лебедев сел рядом с водителем, и мы сразу тронулись. По дороге он ни разу не обернулся.

Аэродром изменился. Воронки на старой полосе никуда не делись, но вокруг появились новые капониры, траншеи и укрытия для техники. Возле земляных валов стояли кубинские танки, зенитные установки и грузовики под маскировочными сетями. Повсюду шли работы. Ангольцы таскали брёвна и мешки с землёй, кубинцы возились возле техники, где-то в стороне грохотал трактор.

Машина шла в сторону расположения старшего советника. Значит, сначала мне предстояло встретиться с человеком, которому я оставил тот самый рапорт и без разрешения которого ушёл в рейд. Признаться, этой встречи я не ждал с особым удовольствием.

УАЗ остановился возле приземистого блиндажа, обложенного мешками с песком. Рядом стояли несколько советских офицеров и ангольский караул. Когда меня вывели из машины, один из офицеров резко повернулся в нашу сторону. Старшего советника я узнал сразу.

За прошедшие недели он будто постарел. Щёки впали, под глазами появились тёмные круги, а форма висела свободнее, чем раньше. Он посмотрел сначала на наручники, потом на меня, и в его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия. Только злость.

— Всё-таки привезли, — произнёс он.

Лебедев что-то ему ответил, но старший советник почти не слушал. Он продолжал смотреть на меня.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Я промолчал.

— Я тебя спрашиваю, младший лейтенант.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он подошёл ближе. — Ты оставил мне рапорт, в котором сообщил, что лично принял решение уйти за линию фронта. Без приказа. Без согласования. После того как тебе прямо запретили участвовать в боевых действиях.

— Вы сказали делать что угодно, лишь бы выполнить задание. Я сделал и выполнил.

— Молчать! — Он повысил голос так резко, что ангольцы возле входа обернулись. — Ты подставил меня. Если бы погиб, я бы отвечал за смерть советского офицера, которого якобы отпустил в самовольный рейд. Если бы вас взяли в плен, объяснять пришлось бы Москве, почему советские военнослужащие воюют за линией фронта в форме противника. А когда вы вернулись, выяснилось, что ты ещё и валюту присвоил.