Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 16

— Плохой ответ.

— Вопрос тоже не очень.

— Через десять дней человек, задающий этот вопрос, не будет знать, что вы участвуете в операции. Он станет считать вас преступником, перебежчиком или советским агентом. Возможно, всеми тремя сразу. И от вашего ответа будет зависеть, продолжат ли с вами разговаривать или выстрелят в затылок. — Соколов наклонился вперёд. — Поэтому спрашиваю ещё раз. Зачем вы украли деньги?

Я посмотрел на Климова. Тот едва заметно кивнул головой.

— Хотел бабла срубить.

— Для чего?

— Чтобы жить хорошо.

— Что именно означает «хорошо»?

— Дом, машина, свой бизнес.

— У вас уже есть кооператив.

Я насторожился.

— Откуда знаете?

— Противник тоже узнает. Продолжайте.

— Кооперативу нужны деньги. Оборудование, транспорт, материалы. На честную прибыль всё это покупать придётся годами.

— Значит, вы украли валюту ради развития советского кооператива? — В его голосе впервые появилась насмешка.

— Звучит глупо. — Немного подумав, и я улыбнулся.

— Очень. Попробуйте ещё раз.

Я помолчал.

— Я не хотел возвращаться к прежней жизни.

— Какой именно?

— К бедности. К ожиданию зарплаты. К очередям. К необходимости годами копить на каждую мелочь. Я жить хотел, хорошо и свободно, ни от кого не зависеть. Чтобы как у всех — жена, дети, и чтобы они ни в чем не нуждались. Спокойствия хотел, а меня кидают под пули, не спросив даже моего мнения. — По мере того как я говорил, я сам начал заводиться, и сейчас буквально выплевывал в лицо этому подполковнику всё, что я думал — Афган ещё ладно, я срочку служил, но эта гребанная Ангола уже перебор. Только всё налаживаться началось, на тебе Серёга погоны мамлея и иди папуасов учи как глотки друг другу резать. Да ещё угрожали мне, мол если откажешься проблемы будут. Вот какого хрена спрашивается⁈ Кроме меня некому что ли⁈ Мало кадровых офицеров? Я блядь вам что, в каждой бочке затычка⁈ Так что деньги я взял в качестве компенсации. Заметь, не украл, а в бою добыл. Трофей, который я у врага забрал. А мне за это расстрельную статью, камеру с парашей и клеймо предателя. За что⁈ Мы с парнями жизнью рисковали, кровью истекали, но сделали то, что другие не могут, добыли ценнейшие разведданные, которые стони, если не тысячи жизней спасли. Тут уже не орден даже, тут как бы не на звезду сработали, а со мной вот так вот⁈ Да пошли они все нахер! И Морозов, и командование, и особисты, и главный советкик и…

— Достаточно. — Остановил меня Соколов — Вот теперь убедительно. У вас были причины украсть деньги. Были планы. Вы обижены на то, что с вами поступили не справедливо, ненавидите своё командование и решили бежать. А главное, вы никого не спасаете. Никаких геологов не существует. Никакой операции «Кварц» нет. Вас предали, обвинили и собирались расстрелять. Кстати, а у тех, кто вас подставил есть конкретные фамилии?

Я посмотрел на особиста. Вспомнил шприц, ремни на кресле, угрозы, фотографии пленных и спокойный голос генерала, сообщившего, что моим друзьям грозит расстрел.

— Меня подставил Климов. Ему нужен был виноватый и он его нашел. Начальству требовался результат, и они решили повесить всё на меня. Сволочь, которому плевать на всех кроме своей карьеры.

Соколов внимательно слушал.

— Почти отлично. — Он поднялся и постучал в дверь. Охранник открыл её почти сразу. — Через полчаса продолжим.

— А сейчас что?

— А сейчас, пока ты будешь гнить в этой камере, я пойду немного вздремну под кондиционером и выпью чего ни будь холодненького. Да и воняет тут у тебя, или от тебя? Не важно короче. Подумай Серёгин, до чего ты дошел. Из героя войны, в предателя Родины. Даже разговаривать с тобой противно.

Он вышел, а я завис от резкой перемены тона Соколова. Это что сейчас было? Игра на публику? Он перед охраной так выделывался, соблюдая конспирацию, или просто проверял мою реакцию?

Климов тоже пошел на выход, но задержался у двери, повернувшись ко мне.

— Неплохо получилось.

— Не обольщайся. Мне даже придумывать почти ничего не пришлось.

— Именно на это мы и рассчитывали.

Дверь снова закрылась. Я лежал на кровати и смотрел на лампу под потолком. Готовить похоже меня уже начали.

Следующие десять дней превратились в непрерывную подготовку. Камера осталась лишь местом, где я спал. Всё остальное время меня учили.

Допросы никуда не исчезли. Наоборот, их стало ещё больше. Следователи менялись по несколько раз за день. Кто из них был настоящий, а кто участвовал в операции понять было невозможно. Одни давили угрозами, другие разговаривали почти по-дружески, третьи откровенно провоцировали, сыпали оскорблениями, издевались… Вот с последними я держался с огромным трудом. Дать в морду кабинетному мудаку, который никогда в жизни не слышал, как свистят над головой пули стало моим почти навязчивым желанием. Но я держался, а допросы продолжались. Следователи путали даты, фамилии, возвращались к уже пройденным вопросам, заставляли десятки раз пересказывать одну и ту же историю. Любая моя заминка разбиралась сразу после ухода очередного следователя. Постепенно легенда переставала быть набором выученных фраз и становилась моей собственной биографией.

Но это была лишь часть подготовки. Со мной снова занимались ориентированием. Только теперь без привычных карт, компаса и приборов. Меня учили определять направление по солнцу, звёздам, ветру, особенностям растительности, запоминать местность после одного прохода, удерживать в памяти десятки ориентиров. Часами заставляли смотреть на фотографии, карты и аэрофотоснимки разных районов юга Анголы и севера Намибии, пока я не начинал узнавать отдельные холмы, изгибы рек, дороги и просеки так же уверенно, как улицы собственного города.

Особое внимание уделяли одному вопросу — как определить координаты места, где меня будут держать, если никаких приборов у меня не окажется. Нужно было научиться вычислять их по косвенным признакам, запоминать расстояния, направление движения, время в пути, количество переправ, особенности рельефа, всё, что потом позволит восстановить маршрут по памяти.

Отдельно разбирали связь. Кодовые фразы, которые даже после перевода на английский или португальский язык не потеряют смысл. Каждое слово могло стать шифровкой, а каждая запятая — условным знаком. Мы часами отрабатывали подобные варианты. Рации у меня, точно не будет, значит, сообщить сведения придётся любым способом, который подвернётся. Через журналистов, если меня покажут иностранной прессе. Через письма, если разрешат переписку. Через представителей Красного Креста. Через случайную фразу, сказанную во время интервью.

Не меньше времени уходило на подготовку к плену. Как вести себя на допросах. Где можно уступить, а где нельзя. Как отвечать так, чтобы тебе верили, но при этом не дать противнику ничего действительно ценного. Как выдерживать многочасовые разговоры, провокации, угрозы и ожидание, не теряя контроля над собой.

И, наконец, буш. Меня снова заставляли вспоминать всё, чему учили ещё в центре подготовки. Как добывать воду, что можно есть, как определить приближение сезона дождей, как избежать встречи с крупными хищниками и ядовитыми змеями, как пережить несколько суток без пищи, как двигаться, не оставляя заметных следов, и как сохранить силы, если придётся идти десятки километров под конвоем. Меня готовили к тому, что я окажусь в плену. И всё задание начнётся именно с этого.

Ночь перед отправкой оказалась самой короткой за всё время подготовки. Меня разбудили уже далеко за полночь. Климов и Соколов вошли в мою камеру и уселись на стулья. Соколов заговорил первым.

— Всё. На этом подготовка заканчивается. Дальше никаких инструкций не будет. Операция начинается завтра утром, мы и так уже сильно затянули.

Он несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, словно хотел убедиться, что я действительно понял смысл сказанного.

— Запомни главное. До линии фронта тебя сопровождают люди, которые ничего не знают об операции. Для них ты арестованный по обвинению в измене. Именно поэтому не жди ни разговоров, ни человеческого отношения.