Измена. Ничего не вернуть - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 5

Все внутри сжалось в один ледяной ком.

— Откуда он знает?

— Мы... позвонили ему. По данным из вашей медкарты. Он указан как супруг и контактное лицо в экстренных случаях. Простите, мы должны были уведомить...

— Я не хочу его видеть.

— Но он настаивает. Говорит, что имеет право...

— У него нет никаких прав! — голос мой сорвался на крик. — Вы слышите?! Никаких! Не пускайте его сюда! Я не хочу! Не хочу!

— Алена Сергеевна, успокойтесь, пожалуйста...

— Убирайтесь! Все убирайтесь! — я схватила первое, что попалось под руку — пластиковый стаканчик с водой — и швырнула в дверь. — Оставьте меня в покое!

Врач отступила. Я видела в ее глазах испуг, сочувствие, растерянность. Но мне было все равно. На них. На правила. На процедуры. На весь этот мир, который продолжал вращаться, несмотря на то, что мой остановился.

За дверью раздались голоса. Мужской — настойчивый, отчаянный. Руслан.

— Мне нужно к жене! Я должен ее увидеть!

— Господин Ланской, она не хочет...

— Мне плевать! Это моя жена! Мой ребенок! Я имею право!

— Пожалуйста, не повышайте голос. Здесь роддом.

— Алена! — он кричал теперь. — Алена, прошу тебя! Дай мне объяснить! Дай мне...

— Уберите его, — прошипела я врачу, которая снова вошла в палату. — Немедленно. Или я сама выйду и скажу ему все, что думаю. При всех. При вашем персонале. При пациентках. При всех!

Врач кивнула и вышла. Я слышала, как она что-то говорит Руслану. Тихо. Настойчиво. Слышала, как он пытается возразить, но она не отступает.

— Ваша жена находится в состоянии шока. Ей нужен покой. Если вы действительно о ней заботитесь, оставьте ее в покое. Хотя бы на сегодня.

Пауза. Долгая. Тягучая.

А потом — шаги. Удаляющиеся. Он ушел.

Я выдохнула. Не облегченно. Просто выдохнула, потому что легкие требовали воздуха.

Врач вернулась.

— Он ушел. Но сказал, что вернется завтра. И просил передать... — она протянула мне сложенный лист бумаги. — Это от него.

Я взяла записку. Даже не раскрывая, я чувствовала, что там написано. Извинения. Мольбы. Объяснения. Все те слова, которые ничего не меняют. Которые не вернут моего ребенка к жизни.

Я порвала записку. Не читая. Разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол.

— Передайте ему, — голос мой был спокойным. Мертвенно спокойным. — Передайте, что я никогда, слышите, никогда больше не хочу его видеть. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Скажите, что для меня он умер. Так же, как умер наш сын.

Врач побледнела.

— Алена Сергеевна...

— Скажете?

— Я... да. Скажу.

— Хорошо. А теперь оставьте меня, пожалуйста. Одну.

Она вышла. Тихо закрыла дверь за собой.

Я лежала в этой белой палате, на этой холодной кровати, под этим равнодушным потолком. Февральский вечер сгущался за окном. Серый. Промозглый. Такой же, как и вся моя жизнь теперь.

Где-то в этом городе ходил мой муж. Человек, которому я отдала двенадцать лет. Которому родила троих детей — двоих живых и одного мертвого. Человек, который разрушил все одним поцелуем с чужой женщиной.

Где-то в этом городе жила она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Она выиграла. Забрала моего мужа. Убила моего ребенка.

Нет. Она не убивала. Убил он. Руслан.

А я... я была просто слепой дурой, которая не видела очевидного. Которая верила в сказки про счастливые семьи и вечную любовь.

Сказок не существует.

Любовь умирает.

А вера разбивается вдребезги, как хрустальный шар, упавший на бетонный пол.

Я закрыла глаза. Не чтобы заснуть. Сон не придет. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этот мир. Этот жестокий, несправедливый, ледяной мир, в котором мертвые дети лежат в моргах, а живые предатели ходят на свободе.

Его глаза, когда он обернулся в том кабинете, были полны ужаса. Но в моих не было ни слезинки, только бездонная, всепоглощающая ненависть, которая жгла меня дотла. Я была врачом, я спасала жизни, но свою собственную я разрушила, как неосторожный хирург, перерезавший жизненно важную артерию.

Нет. Это не мои мысли. Это его. Руслана. Врача. Нейрохирурга.

А я? Кто я теперь?

Мать двоих детей. Вдова при живом муже. Женщина с мертвым сердцем.

Где-то за окном гудели машины. Кто-то в соседней палате плакал — радостно, восторженно. Наверное, родился ребенок. Живой. Кричащий. Счастливый.

А мой молчал.

Молчал вечным, оглушающим молчанием смерти.

И в этом молчании тонул весь мир.

***

Ночь пришла. Долгая. Темная. Бесконечная.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.

Шесть — количество часов, что мой сын был мертв.

Семь — количество недель, оставшихся до предполагаемых родов.

Восемь — количество месяцев, что я носила его под сердцем.

Двенадцать — количество лет, что я прожила в иллюзии счастливого брака.

Ноль — количество причин жить дальше.

Дверь открылась. Медсестра — молодая, с добрым лицом.

— Алена Сергеевна, вам нужно поесть. Хоть немного.

— Не хочу.

— Но вам нужны силы. Организм пережил стресс, потерю крови...

— Оставьте меня.

— Может, я позвоню кому-то? Родственникам? Родителям?

Родители.

Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, что их внук умер. Не знают, что их дочь разрушена.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо никому звонить. Я сама... потом... когда-нибудь...

Медсестра постояла еще немного, а потом тихо вышла.

Я снова осталась одна.

Одна с мертвой душой в мертвом теле.

Где-то в этом здании, на другом этаже, лежал мой сын. Холодный. Безжизненный. Один.

А я не могла даже пойти к нему. Прижать к груди. Согреть. Защитить.

Я ничего не могла.

Я была бессильна.

Как и моя любовь.

Как и моя вера.

Как и моя надежда.

Все умерло.

Все, кроме ненависти.

Она жила. Росла. Заполняла каждую клетку, каждую пору, каждый вздох.

Ненависть к Руслану.

Ненависть к Ольге.

Ненависть к этому миру.

И эта ненависть была единственным, что держало меня в сознании. Что не давало провалиться в безумие или смерть.

Я буду жить.

Буду жить назло.

Назло ему. Назло ей. Назло судьбе.

Буду жить ради Максима и Ани. Ради моих живых детей, которые не виноваты в том, что их отец — предатель.

Буду жить и помнить.

Помнить каждую секунду этой боли. Каждый миг этого унижения. Каждый вздох этой агонии.

И никогда, слышите, никогда не прощу.

Глава 4

Февраль в Зареченске был особенно жестоким.

Не морозным — мороз хотя бы красив, хотя бы чист. Февраль был сырым, промозглым, серым. Небо нависало свинцовой плитой, снег превращался в грязную кашу под ногами, ветер пробирал до костей. Это был месяц, когда хотелось просто лежать и ждать, когда же закончится эта бесконечная зима.

Я стояла на кладбище и смотрела на крошечный белый гробик.

Такой маленький. Для такого маленького человека, который даже не успел пожить.

Вокруг было человек двадцать. Мои родители — мама рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо отца. Папа стоял с каменным лицом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Несколько коллег Руслана, пришедших из вежливости. Соседи. Светлана Петровна, мать Руслана, в черном пальто, с лицом цвета мела.

И Руслан.

Он стоял с другой стороны могилы. В черном костюме, с красными, воспаленными глазами. Смотрел на гроб, потом на меня, потом снова на гроб. Губы шевелились — молитва? Или просто бессмысленный шепот?

Я не знала. И не хотела знать.

Дети остались дома. Максим и Аня. Я не могла привести их сюда. Не могла показать им, как хоронят их брата. Они еще не понимали. Мама сказала, что братик "улетел на небо к ангелам". Аня кивала, но глаза были полны слез. Максим молчал. Просто молчал, закрывшись в своей комнате.