Измена. Ничего не вернуть - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 4

Я тужилась. Из последних сил. Не ради себя. Ради ребенка. Ради того крошечного существа, которое не виновато в том, что его отец – предатель, а мать – слепая дура.

Боль достигла апогея. Я чувствовала, как разрывается, как жизнь утекает из меня. Но я не сдавалась. Я боролась. За него. За свою последнюю надежду.

И вдруг – тишина.

Оглушающая. Мертвая. Абсолютная.

Я услышала свое дыхание. Учащенное. Хриплое.

Услышала голоса врачей. Тихие. Встревоженные.

Но не услышала главного.

Крика ребенка.

— Почему он не плачет? — прошептала я. — Почему он молчит?

Врач не ответила. Она склонилась над чем-то – над ним? – спиной ко мне. Я видела, как напряжена каждая мышца ее тела. Как быстро двигаются ее руки.

— Почему он не плачет?! — закричала я, пытаясь приподняться. — Дайте мне его! Дайте!

Медсестра мягко, но настойчиво уложила меня обратно.

— Лежите. Врачи делают все, что могут.

Все, что могут.

Эти слова я запомню навсегда. Потому что они означали только одно.

Что-то пошло не так.

Что-то пошло очень, очень не так.

Время растянулось. Секунды превратились в минуты. Минуты – в вечность. Я лежала на этой холодной кровати, в этой белой палате, под этим ярким светом, и чувствовала, как умираю. По-настоящему.

Не тело. Душа.

А потом врач обернулась.

И я увидела ее лицо.

И все поняла.

Глава 3

Врач медленно обернулась ко мне.

На ее лице не было ничего. Ни эмоций, ни выражения. Профессиональная маска, отработанная за годы практики. Но я видела. Видела в уголках ее глаз, в том, как она сглотнула, в том, как напряглись ее плечи.

Я знала.

Еще до того, как она открыла рот, я знала.

— Мне очень жаль, Алена Сергеевна, — голос ее был ровным, тихим, но каждое слово падало на меня, как удар молота. — Мы сделали все, что могли. Но ребенок... — она замолчала, подбирая слова. Искала правильные. Мягкие. Те, что не разорвут меня окончательно.

Таких слов не существовало.

— Ребенок родился мертвым.

Тишина.

Здесь, где должны были звучать первые крики моего ребенка, царила мертвая тишина. И эта тишина была громче любого крика, она выворачивала душу наизнанку, оставляя после себя лишь выжженную пустыню.

Я не закричала. Не заплакала. Не впала в истерику, как ожидали врачи, готовые удерживать меня, вкалывать успокоительное, утешать дежурными фразами.

Я просто лежала.

Смотрела в белый потолок. Считала трещины на штукатурке. Раз. Два. Три. Четыре. Маленькая паутинка в углу. Интересно, сколько лет этой больнице? Наверное, много. Сколько детей здесь родилось? Тысячи. Десятки тысяч. Живых. Кричащих. Жадно хватающих первый глоток воздуха.

А мой нет.

Мой молчал.

— Алена Сергеевна, вы меня слышите? — врач склонилась надо мной, взяла за руку. Ее пальцы были теплыми. Живыми. А мои — ледяными. — Вам нужно понимать... то, что произошло... острая отслойка плаценты на фоне сильнейшего стресса. Вы пережили эмоциональный шок, организм не выдержал, начались преждевременные роды. Мы боролись. Боролись до последнего. Но гипоксия была слишком сильной. Ребенок не получал кислород слишком долго...

Стресс.

Эмоциональный шок.

Я убила своего ребенка.

Не руками. Не ножом. Не пистолетом. Я убила его своим сердцем, которое разорвалось на части в тот момент, когда увидела мужа с другой женщиной. Я убила его своим горем, своей болью, своей ненавистью.

— Где он? — голос мой был чужим. Хриплым. Мертвым. — Я хочу его увидеть.

Врач замялась.

— Алена Сергеевна, может быть, не стоит...

— Я хочу увидеть своего ребенка! — я резко приподнялась, и боль пронзила низ живота. Острая. Жгучая. Но какая разница? Какая, в конце концов, разница?

Врач кивнула медсестре. Та вышла, а через минуту вернулась с маленьким свертком. Белая пеленка. Такая крошечная. Такая легкая.

Мне положили его на руки.

Я смотрела.

Он был... красивым. Идеальным. Маленькие сжатые кулачки. Закрытые глаза. Темные волосики на голове — в Руслана. Точеный носик — в меня. Губы бантиком. Он был как спящий. Как будто сейчас проснется, откроет глазки, заплачет, потребует молока.

Но он не проснется.

Никогда.

— Мальчик, — тихо сказала врач. — У вас родился сын.

Сын.

У меня был сын. Третий ребенок. Братик для Максима и Ани. Тот самый, которого мы ждали. Планировали. Любили еще до его рождения.

А теперь он лежал у меня на руках. Холодный. Безжизненный. Мертвый.

И это была моя вина.

— Оставьте меня, — прошептала я. — Прошу вас. Оставьте нас... наедине.

Врачи переглянулись. Медсестра открыла рот, чтобы возразить, но доктор остановила ее жестом.

— Пять минут, — сказала она. — Но мы будем рядом. Если что-то... позовите.

Они вышли. Тихо. Осторожно. Как будто боялись потревожить.

Я осталась одна с мертвым ребенком на руках.

— Прости, — прошептала я, гладя его холодную щечку. — Прости меня, малыш. Прости, что не уберегла. Прости, что не была сильнее. Прости, что моя боль... моя глупая, эгоистичная боль... убила тебя.

Слезы наконец пришли. Не истерика. Не рыдания. Просто тихие слезы, которые текли по щекам, капали на белую пеленку, впитывались в ткань.

— Ты так и не увидел этот мир. Не услышал, как поют птицы. Не почувствовал снег на своих ладошках. Не попробовал мамино молоко. Не увидел своих брата и сестру. Они так ждали тебя. Максим хотел научить тебя играть в футбол. Аня хотела читать тебе сказки. А я... я хотела просто любить тебя. Всю жизнь. Каждую секунду.

Горло сжало так, что невозможно было дышать. Меня выворачивало наизнанку, мурашки бежали вдоль позвоночника, кости ломило от напряжения. Но я не отпускала его. Держала крепко, как будто могла согреть своим теплом. Вернуть к жизни силой своей любви.

Но любовь бессильна перед смертью.

— У тебя даже имени нет, — прошептала я. — Мы не выбрали. Руслан хотел подождать до рождения, посмотреть на тебя и решить. А теперь... теперь ты так и останешься безымянным. Маленьким мальчиком, который не успел родиться. Не успел прожить. Не успел...

Дверь открылась. Я вздрогнула, прижимая ребенка к груди.

— Время вышло, Алена Сергеевна, — голос медсестры был мягким, но настойчивым. — Нам нужно... оформить документы. Подготовить...

Она не договорила. Не нужно было. Я понимала. Подготовить к похоронам.

— Еще минуту, — попросила я. — Всего одну.

Она кивнула и снова вышла.

Я поцеловала сына в холодный лобик. Долго. Нежно. Вкладывая в этот поцелуй всю ту любовь, которую не успела ему отдать.

— Прощай, мой мальчик. Мой маленький, несостоявшийся мальчик. Где бы ты сейчас ни был, знай — мама тебя любит. Всегда любила. И всегда будет любить.

Медсестра забрала его. Осторожно. Бережно. Унесла куда-то. В морг, наверное. Туда, где холодно и темно. Туда, где лежат мертвые.

А я осталась лежать на этой кровати, в этой белой палате, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Черная. Бездонная. Всепоглощающая.

Я убила своего ребенка.

И убил его не стресс. Не отслойка плаценты. Не гипоксия.

Убил Руслан.

Своим предательством. Своей изменой. Своими губами на губах другой женщины.

Ненависть вспыхнула во мне, как пламя. Жгучая. Яростная. Такая сильная, что я чувствовала ее вкус на языке — металлический, горький, отравленный.

Я ненавидела его. Всеми фибрами души. Каждой клеткой тела. Я хотела, чтобы он страдал. Так же, как страдала я. Чтобы его разорвало на части, как разорвало меня. Чтобы он чувствовал эту боль каждую секунду оставшейся жизни.

Дверь снова открылась. Врач вошла с документами.

— Алена Сергеевна, нам нужно заполнить некоторые бумаги. И еще... — она замялась. — Ваш муж. Руслан Андреевич. Он здесь. Хочет вас видеть.