Проект "Будущее". Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 29

— Понятия не имею. Мне об этом ничего не известно.

— Жаль.

— Возможно.

— На работу в две тысячи двадцать шестом, наверное, все на крыльях летали?- сказала Надя. — Как в романе «Каллисто».

— Я на метро ездил. Пока не вышел на пенсию.

— Я бы — лучше на крыльях.

— Я в Пи… в Ленинграде жил. Там постоянно дожди. И ветер.

— Тогда да. Тогда — лучше в метро.

Я улыбнулся.

— Ал… Саша, как ты думаешь, — спросила Надя, — в том твоём сне — всё правда?

— Надеюсь, что теперь всё это правдой не станет, — ответил я. — Или хотя бы станет, но не всё.

Скрипнула раскладушка.

Мы с десяток секунд помолчали.

— Саша, а война во Вьетнаме скоро закончится?

— В семьдесят пятом.

— Американцы проиграют?

— Разумеется.

— Это хорошо.

— Само собой.

— А что будет с Анджелой Дэвис? — спросила Надя. — Ты знаешь?

Я покачал головой — потёрся затылком о подушку.

Телевизор соседей умолк. На улице, за окном, тоскливо провыл ветер.

Я взглянул на силуэт Надиной головы и заверил:

— Всё с Анджелой будет нормально. Далась вам эта Дэвис. Спи уже, телохранительница. Спокойной ночи. Завтра утром подниму тебя на завтрак. Он у нас строго по Ромкиному расписанию. А потом… я тебя кое с кем познакомлю.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 13

Утром я распахнул дверь стоявшего во дворе дома сарая (до появления в квартирах газа, в таких сараях хранили дрова и уголь для растопки домашних печей). Вдохнул ароматы пыли, плесени, машинного масла, бензина и подгнивших овощей. Увидел около стены знакомый силуэт — он легко угадывался под старыми покрывалами. Сердце в груди пропустило удар. Я невольно улыбнулся, наступил на собственную тень и прошёл к стоявшему у стены мотоциклу. Стянул с него самодельный чехол из старых пледов, который сам же и накинул на железного коня в конце минувшего лета (а по моим ощущениям — пятьдесят пять лет назад).

Блеснули ещё не запылившиеся накладки бензобака.

Я вздохнул и провёл рукой по потёртому сиденью мотоцикла.

Обернулся, отыскал взглядом Надю и сказал:

— Знакомься, жена. Это моя Кивачка. «Ява» двести пятьдесят тур триста пятьдесят три. Раритетная и престижная чехословацкая лошадка. С одноцилиндровым двухтактным двигателем. Бак на тринадцать литров. Вишнёвая красавица. Примерно сто тридцать килограмм надёжности и красоты. Досталась мне в наследство от отца.

Я похлопал ладонью по сиденью мотоцикла.

— Не мотоцикл, а мечта.

— Красивый мотоцикл, — сказала Надя.

— Не то слово. Шикарный! Парни при виде него лопались от зависти, когда я прикатывал на танцульки. А девчонки писались кипятком от счастья, когда я их на Кивачке катал.

— Что делали девчонки?

Надя неуверенно улыбнулась.

— Радовались, — ответил я.

— Ясно, — сказала Надя. — А почему… Кивачка? Странное название.

— Ничего странного. Это из-за маятниковой подвески с телескопическими амортизаторами. Ещё эту Яву называют Чекушкой — из-за рабочего объема двигателя. А позже назовут Старушкой, когда появятся новые модели. Но я предпочитаю «Кивачка». Два других названия мне никогда не нравились. Считаю, что для такого красавца… я говорю о мотоцикле… они оскорбительны.

Надежда улыбнулась.

— Действительно, — сказала она. — «Кивачка» всё же звучит лучше, чем «Чекушка» или «Старушка».

Я заверил:

— Гораздо лучше.

Поднял с пола давно утратившую белизну тряпку; стёр с руля следы машинного масла, оставленные на мотоцикле ещё в конце августа.

Обернулся к Наде и сообщил:

— Чекушкой мою вишнёвую красавицу называют только завистники. Увидишь, как они будут на нас зыркать. Когда мы с тобой сегодня вечером прикатим в парк «Энергетиков» на танцульки.

— На какие ещё танцульки? — спросила Надежда.

Она вошла в сарай — её тень замерла около моих ног.

Я спросил:

— Забыла? Даня и Федя нас вчера туда позвали. Сегодня в парке «Энергетиков» закрытие танцевального сезона. Парни там выступят в последний раз. В октябре танцев под открытым небом уже не будет — танцплощадку закроют до конца весны. С октября Мельников и Володин перейдут в другой коллектив. Сменят подмостки молодёжной танцплощадки на сцену в ресторане.

Надя кивнула.

— Я это помню, — сказала она. — Но мы вечером в парк не пойдём. Это исключено. Там будет многолюдно. Александр, в таких условиях я не гарантирую твою безопасность. Поэтому мы…

Я вскинул руку — призвал Надю к молчанию.

Сказал:

— Поэтому ты сделаешь для моей безопасности, что сможешь. В условиях многолюдного парка, разумеется.

— В парк мы не пойдём, — повторила Надежда. — Это не обсуждается.

Она покачала головой.

Я пожал плечами и ответил:

— Я и не обсуждаю, Наденька. С тобой. Моя безопасность — это твоя забота. С этим я полностью согласен. Но ты мне не нянька и командир. Я тебе не подчиняюсь. Прими это, как данность.

В дверной проём сарая заглянуло солнце. Я зажмурился. Мне показалось, что над Надиными свёрнутыми в кренделя косичками засветился золотистый нимб.

Надежда тряхнула нимбом и заявила:

— Саша, ты не понимаешь…

Я прервал её возражения: громко чихнул — среагировал то ли на пыль, то ли на солнечный свет. Увидел, что Надя нахмурилась. Подумал о том, что даже с нахмуренными бровями она не выглядела грозной.

— Всё прекрасно понимаю, Наденька, — сказал я. — Ты суровый профессионал. Специалист высочайшего уровня. Комсомолка. Я верю в тебя и в твоё мастерство. Ты справишься. Вот как-то так.

— Александр, сегодня вечером ты в Парк не пойдёшь, — в очередной раз сказала Надежда. — Это исключено.

Надя сжала кулаки, выпрямила спину — словно актриса, изображавшая идейную советскую активистку, выступавшую на киношном комсомольском собрании. Симпатичная. Надины косички я всё ещё находил забавными. С удовольствием любовался из кресла в комнате деда Жени на Надину стройную фигуру, упакованную в голубое ситцевое платье. Невольно подумал о том, что мне всё больше нравилось утверждение: будущее мне всего лишь приснилось — я не прожил его, а только увидел во сне. Потому что в варианте со сном я не чувствовал себя педофилом, когда любовался Надиными ногами.

— Мы же договорились: не Александр, а Саша, — напомнил я.

Надя вздохнула.

— Саша, пообещай, что сегодня вечером ты останешься дома, — сказала она.

— Не останусь.

Надежда покачала головой.

Спросила:

— Саша, неужели ты не понимаешь, что ведёшь себя безответственно?

— Не понимаю.

Я всё же улыбнулся. Потому что общение с Надей сейчас мне показалось не разговором с сотрудницей Девятого отдела КГБ СССР — оно выглядело обычным спором с капризной женой: таких споров в прошлой жизни у меня было предостаточно.

— Саша, ты же взрослый и ответственный человек, — сказала Надежда. — Пойми: ты сейчас в ответе не только за свою жизнь, но и за будущее нашей страны. Так считаю не только я, но и наше начальство…

— Твоё начальство, — уточнил я.

— Саша, я передам Олегу Павловичу твоё новое предсказание…

— В этом нет надобности.

— Почему?

— Он об этом предсказании знает. Давно уже. Я прав, дед?

Я повернул голову и посмотрел на деда Женю. Тот сидел на диване (наряженный в белую майку и синие трико). За время моего спора с Надей дед не произнёс ни слова, словно не решался вмешаться в семейную ссору.

Не заговорил он и теперь — лишь кивнул.

— КГБ давным-давно известно, что Даня Мельников умрёт, — сказал я. — Дед передал им Ромкины рисунки. Они знали, что умрёт Лидочка Папина. И наш сосед, Василий Полушкин. Василий умер в апреле. В известном мне будущем погибли и Лидочка, и Мельников. Что такое смерть этих троих в масштабе огромной страны? Эти смерти не несут угрозу государству. У КГБ есть занятия и поважнее, чем изолировать хотя бы на сутки людей с Ромкиных портретов — тех портретов, которые из «запретной» папки. Прекрасно это понимаю.