Проект "Будущее". Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 17

Ромка вошёл в свою комнату, увидел разложенные на столе рисунки. Подошёл к столу и поправил на краю столешницы книгу (я немного сдвинул её в сторону, пока любовался иллюстрациями). Мой брат замер, словно в ожидании моих пояснений.

Я сообщил, что порылся в его папках.

Ромка кивнул.

— В этих можно, — сказал он. — В «запретной» нельзя.

Мой младший брат указал рукой на ящик стола.

Я вскинул руки и заверил:

— Знаю. Смотрел только иллюстрации к книгам. Подаришь мне пару штук?

Ромка вернулся к шкафу, повесил пиджак, распустил узел пионерского галстука.

— Да, — сказал он.

— Какие тебе не жалко? — спросил я.

Ромка дёрнул головой, но так и не довёл взгляд до моего лица.

Сообщил:

— Я нарисовал. Больше не нужны.

— Тогда я выберу себе? — уточнил я. — Любые?

Ромка снова кивнул.

— Да.

Он аккуратно сложил галстук, натянул домашнюю одежду.

— Как дела в школе?

— Хорошо.

Ромка прогулялся в ванную, вымыл руки.

Я тем временем вернул его рисунки в папки.

Ромка уселся за письменный стол и придвинул к себе книгу. Чуть повернул голову — словно посмотрел на меня краем глаза.

— В четырнадцать часов уроки, — напомнил он.

Я кивнул.

— Помню, медвежонок. Всё, ухожу.

Мой младший брат улыбнулся.

— Я не медвежонок, — ответил он. — Я Рома.

Я слукавил брату на счёт того, что выберу всего пару рисунков. Потому что уже определился с теми иллюстрациями, которые навяжу для публикации товарищам из КГБ. Я помнил многие наборы Ромкиных рисунков ещё по прошлой жизни. Ещё тогда я подумал, что кое-какие из них неплохо смотрелись бы в книгах одной серии. Потому что и вдохновившие Ромку на рисование этих иллюстраций романы Жюля Верна тоже были связаны друг с другом: «Двадцать тысяч лье под водой», «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров» — иллюстрации к этим книгам Ромка нарисовал, будучи октябрёнком, учеником третьего класса.

Дед Женя мою авантюру с изданием Ромкиных рисунков ни вчера, ни сегодня не раскритиковал, хотя вслух и не одобрил. Но я и не нуждался ни в чьём одобрении. Я отыскал все три заинтересовавшие меня серии иллюстраций и уложил их в отдельную папку — для передачи «в публикацию». Подключил радиолу и поставил полученную дедом вчера от Иванова пластинку. В комнате тут же зазвучал голос Майи Кристалинской: «Прилепился к окошку лист — это значит…» Я убавил громкость, чтобы музыка не помешала Ромке. Вернулся к дивану и снова пролистал рисунки моего брата — отыскал вчерашний.

Взглянул на Саню Григорьева (он точно походил на меня!) и на девчонку с косичками: на Катю Татаринову. «…Заглянул мне с утра в глаза тёплый лучик…» — сообщила певица. Я посмотрел на глаза Татариновой — будто встретился взглядами со старой знакомой. Сколько раз я разглядывал лицо этой девчонки там, в своей питерской квартире! Тогда я смотрел на рисунок и думал о Ромке (а ещё о родителях и о моих школьных друзьях — все они были частью безвозвратно ушедшего времени). Сейчас же этот рисунок ассоциировался уже с моим прошлым: с будущим, которое теперь (почти наверняка) будет совсем иным.

«…За ошибки свои плачу, — пропел голос Кристалинской, — и не плачу…» Я невольно улыбнулся. Потому что буквально только что подумал о собственных ошибках, которые теперь не повторю. Я и тогда их допустил лишь потому, что не считал ошибками: проповедовал совсем иные ценности. Теперь я изменил взгляды на жизнь. Время и старость хорошие учителя, вот только обычно они запаздывали со своим учением — так мне сказал отец. Я понял смысл его слов уже на закате жизни. Тогда я с ними согласился. Но теперь обнаружил, что «обычно они запаздывали» — это не в моём случае.

«…Видно луч ко мне хорошо относился…» — пояснила Майя Владимировна. Я стряхнул с Ромкиного рисунка шерстинку от ковра. Нарисованная на бумаге Катя Татаринова будто бы улыбнулось. Я улыбнулся ей в ответ — как старому другу. Подумал о том, что снова повешу эту иллюстрацию над своим столом — как только тот стол у меня появится. Пока же я спрятал рисунок в папку, откинулся на спинку дивана. Отыскал взглядом бабушкину фотографию за стеклянной дверцей серванта. Снова вспомнил о бабушкиных блинах. Вздохнул и подумал: «Почему семьдесят первый, а не шестьдесят первый?»

«…Просто очень люблю, значит…» — будто бы ответила мне Майя Кристалинская.

Дед вернулся домой к обеду. Я встретил его в прихожей. Взглянул на довольное лицо деда Жени — понял, что на этот раз Лидочка Папина всё же дошла от школы до своего дома.

Евгений Викторович подтвердил мою догадку.

— Отвёл, — тихим голосом сообщил он. — Всё хорошо, Санёк. У нас получилось.

После обеда Ромка ушёл в свою комнату — он расчехлил гитару, задребезжал струнами (на послеобеденное время у моего младшего брата в планах числилось домашнее задание по музыке). Начал Ромка с разминки, перешёл к «круговороту аккордов» и к арпеджио. Под стоны гитары мы с дедом ликвидировали на кухне последствия застолья и перебрались в большую комнату. Дед Женя прикрыл дверь — бряцанье струн стало тише. Дед пару секунд прислушивался.

Затем он подробно рассказал мне, о чём побеседовал с Лидочкой Папиной. Сообщил и свою догадку о том, где именно девчонка угодила под машину — там, в «моём» будущем. Дед предположил, что Папина попросту поленилась дойти до созданного два года назад около школы пешеходного перехода («поспешила»). Девчонка, наверняка, рванула через дорогу около ворот школы: там, где между полосами движения росли на узком бульваре пышные голубые ели.

— … Больше у неё такого желания не возникнет, — пообещал дед Женя. — Я об этом, Санёк, позабочусь. Обещаю. Через часик наведаюсь к её родителям. Так что вечером Лидочку Папину ждёт неприятный сюрприз. Не сомневаюсь: этот сюрприз пойдёт ей на пользу. Отцовский ремень, Санёк, — это хорошее лекарство. Он и не от такой дурости вылечит. Поможет и на этот раз.

Дед Женя хмыкнул — диванные пружины под ним тихо скрипнули.

Перед балконной дверью (за спиной у деда Жени) бесшумно покачнулась от сквозняка тюлевая штора. Гитара в Ромкиной комнате взяла паузу. Но тишина не наступила: кричали птицы за окном, дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили.

Я откинулся на спинку кресла, посмотрел на деда и спросил:

— Дед, ты хоть раз пожалел о том, что изменил будущее?

Дед Женя покачал головой.

— Ни разу, — ответил он.

Я приподнял брови.

— Считаешь, что все изменения были к лучшему?

За стеной комнаты вновь напомнила о себе Ромкина гитара. Я подумал о том, что зазвучавшая мелодия мне знакома. Вот только её название я не вспомнил: много десятков лет прошло с тех пор, как я разучивал подобные музыкальные композиции.

Дед Женя покачал головой.

— Санёк, я этого не говорил. Больше того: я уверен, что в этом новом будущем лучше стало далеко не всё. И не для всех. Но иначе и быть не могло. Ты правильно тогда сказал: у каждого из нас своё «хорошо». Иногда то, что «хорошо» для одного, «плохо» для другого. Это нормально. Такова жизнь. Но я не сомневаюсь, Санёк, что это, нынешнее будущее, лучше предыдущего.

Евгений Викторович тряхнул головой.

— У меня ведь тоже, Санёк… многое в этом новом будущем изменилось. В лучшую или в худшую сторону — это как посмотреть. Мой Вася… тот Вася, которого убили во Вторую гражданскую… так и не родился. Его мать вышла замуж за другого человека. За хорошего человека. Но не за меня. Хорошо это или плохо, Санёк? Не знаю. Зато я женился на твоей бабушке.

Дед Женя посмотрел в сторону серванта.

— Мы с твоей бабушкой прожили хорошую жизнь, — сообщил он. — Воспитали детей, увидели внуков. Стоило это того, чтобы мой сын из прошлой жизни так и не появился на свет? У меня нет на это ответа, Санёк. Я ведь Васю так и не забыл. Да и дочь… тоже. Что такое хорошо и что такое плохо? Не уверен, что знаю это. Но я уверен в том, что ни о чём не жалею: всё сделал правильно.