Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 47

Дальше следовали условия, и вот их он перечитывал особенно внимательно.

Первое. Прежде венца герцог Альбрехт должен принести Святому Престолу открытое покаяние за грех своего предка.

Это была старая рана, и Рим её помнил лучше, чем сами баварцы. Полтораста лет назад Людвиг Баварский, из того же дома Виттельсбахов, надел императорский венец против воли папы, был за то отлучён, а в ответ посадил в Риме своего антипапу и объявил, что власть государя от Бога напрямую, без посредников. Церковь такого не забывает.

Условие звучало так. Герцог всенародно отречётся от заблуждений предка, признает, что императорское достоинство подаётся через помазание преемника Петра, и внесёт вклад на поминовение душ, пострадавших в той распре.

Второе. Инвеститура. Право ставить епископов в баварских землях остаётся за Римом целиком, без оговорок и без тех обычаев, на которые ссылались герцогские канцлеры последние сорок лет.

Третье. Десятина на войну с турком, собираемая по всем германским землям, идёт мимо имперской казны, прямо в апостольскую камеру.

Четвёртое. В течение трёх лет от коронации выставить войско на Дунай, не менее оговорённого числа копий, и вести его самому либо через того, кого назовёт Святой Престол.

И пятое, самое короткое. О преемстве. Наследование в доме, увенчанном апостольской милостью, не оставляется на усмотрение самого дома. Всякий брак, могущий переменить порядок наследования, заключается с ведома и одобрения Рима.

Гюнтер дочитал и опустил письмо.

Первые четыре пункта его не занимали. Покаяние всего лишь слова. А они, как правило, ничего не стоят. Тем более что произносить их тестю. Епископы… ну, пусть Рим ставит, епископ живёт в своей земле и ест хлеб той земли, а не римский. Десятина, ну это цена и надо сказать для этого времени вполне честная. Деньги на то и деньги, что приходят и уходят. Войско на Дунай он и без того поведёт и не только на него. Но это Папе знать ни к чему…

Но вот пятый пункт стоил всех прочих.

Рим оставлял за собой ключ от наследства. Рим прямо писал «без нас никто в вашем доме не женится так, чтобы это меняло очередь».

Значит, Рим уже считал очередь. Вернее, не так. Они понимали, к чему стремится Гюнтер. Хотя было глупо полагать, что в курии сидят глупые люди. Как и догадывались, что старший сын герцога несколько месяцев назад прилёг в родовой усыпальнице непросто так. Так ещё и младший отрок здоровьем не славится. Остаётся дочь герцога, которая замужем за ним…

Гюнтер усмехнулся и в этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Влад.

— А, Влад. Проходи.

Цепеш вошёл, притворил за собой дверь и сразу внимательно глянул на хозяина. За прошедшее время он выучил это лицо и научился читать по нему больше, чем следовало бы позволять кому-либо.

— Друг мой, ты прямо светишься, — сказал он. — Что случилось?

— Папа даст корону Альбрехту. Как и обещал. — Гюнтер поднял письмо двумя пальцами и снова уронил на стол. — Осталось совсем немного.

— Что ж, — Влад подошёл ближе. — И как только это произойдёт, ты выполнишь своё обещание?

— Конечно, Влад.

Гюнтер отошёл от окна и сел в кресло, вытянув ноги.

— Венгрии нужен хороший король. А сейчас на её престоле сидит человек, которому в короне тесно.

— Матьяш, — с ненавистью произнёс Цепеш.

Гюнтер изобразил сочувствие на лице. Барон давно просчитал Влада и знал на какие точки давить.

— Скажи, друг мой, что он сделал за эти годы? Папа собрал по всей Европе деньги на поход против турка и отдал их ему. И куда пошли те деньги? На войну с чехами. Да. На покупку баронов. ДА! На корону святого Вацлава, которую он себе примеряет уже третий год… Он делал с ними всё, что что угодно, но не отбросил турка.

Гюнтер видел, как Цепеш напитывается праведным гневом. Он специально взращивал в нём нужные чувства. Что же до ненависти… то в Цепеше её было полно.

— Он держал в яме девять лет единственного человека, который дважды заставил Мехмеда развернуть армию. Потому что завидовал и боялся ТЕБЯ! Поэтому он и обвинил тебя в своём грехе.

— Я это знаю лучше тебя, — прошипел Цепеш.

— Знаешь. Я напоминаю не тебе. — Гюнтер поднял глаза. — Я напоминаю себе, чтобы не размякнуть. И вот тебе самое смешное. Его собственные венгры уже устали. Год назад примас с племянником сговорились звать на престол польского королевича, и заговор раскрылся только потому, что один из них не выдержал и заговорил раньше времени. Магнаты сидят по замкам и ждут. Стране нужен государь, которого боятся снаружи, а не тот, которого ненавидят внутри.

Гюнтер помолчал.

— Ты подходишь на эту роль лучше других, Влад.

Цепеш кивнул.

Влад помнил разговор, с которого всё началось. Тот был вскоре после Няжлова, ночью, когда в лагере праздновали великую победу. Гюнтер тогда налил ему вина и сказал прямо: «Я сделаю тебя королём Венгрии. Условие одно. В своё время наши дома породнятся, и дети наших детей будут одной крови».

В ту минуту Влад не понял, зачем это Гюнтеру. Но тот и не собирался ничего скрывать.

Он объяснил в тот же вечер.

Альбрехт станет королём германцев. Альбрехт немолод и не крепок, его старший сын… в общем, Гюнтер дал понять, что того скоро не станет. И так и случилось. Стоило им прибыть в Блютенбург, как гонцы принесли вести, что на охоте конь понёс, и Вильгельм вылетел из седла и сломал шею о корневище. Надо было видеть какое несчастье на лице было у Гюнтера. И все… буквально все, включая его жену поверили, что он разбит горем.

Три дня он страдал, а потом потихоньку вернулся к делам.

Оставался младший, Людвиг*. И Цепеш был уверен, что жить тому осталось немного.

(От авторов: Людвиг X в реальной истории родился в 1495 году, но в этой истории он родился в 1463 году. И в данный момент ему всего 8 лет).

Грех, страшный грех. Но он мерк перед перспективами, ведь ему обещали Венгрию. Потом две короны сходятся через брак детей, и через поколение на этой земле стоит держава от Рейна до Карпат, и над ней один государь.

Император.

И имя у этого императора будет Гюнтер.

— О чём задумался? — спросил барон.

— О своей части уговора, — сказал Влад. — Мне ведь мало сесть на престол. Мне надобно взять достойную жену и дождаться от неё дочери. А мне, друг мой, сорок лет, и девять из них я провёл в каменном мешке. Я не уверен, что кровь моя ещё годится.

— Годится, — отрезал Гюнтер. — Тебя откормили, тебя вылечили, ты в седле держишься лучше половины моих рыцарей. Жену тебе подберут такую, что об этом позаботится природа, а не лекари. — Он усмехнулся. — К слову, ты вовремя об этом вспомнил. Моя Агнесс уже на седьмом месяце. И если Бог услышал мои молитвы, то у меня родится сын.

— Слышал. Ещё раз поздравляю тебя.

— Ещё рано.

В дверь снова постучали.

Вошёл рыцарь. Молодой, лет двадцати восьми, с прямой спиной и с белой перевязью через нагрудник: знаком железной сотни, которую барон собирал последние полтора года и в которую брал по правилам, известным только ему одному.

— Господин, — он поклонился. — Конрад фон Эглофштайн, с докладом.

— Говори.

— Несколько минут назад ваш форкостер* отправился к Господу.

Гюнтер медленно опустил ноги на пол.

(От авторов: форкостером в этих землях звали человека, который пробует хозяйскую еду прежде хозяина. Работа сытая. Работа недолгая.)

— Когда?

— Он проглотил ложку жаркого из вашей миски и упал, не дойдя до двери. Я сразу велел запереть ворота и взять всю поварню и слуг под замок. Никто не ушёл.

— И?

— Ученик повара покаялся сразу, милорд. Он даже не запирался, у него на поясе кошель нашли. — Конрад достал и положил на стол два кружка. — Вчера на торгу к нему подошёл сарацинский купец. Дал два золотых дуката и порошок в бумажке. Велел всыпать в господскую миску, когда будут подавать горячее.