Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 46

Поймал себя на мысли, что не вовремя отправил Федора с Инной и дочкой, обживать новый дом за городом. Сейчас бы их помощь здорово пригодилась. Благо, что инструменты и лекарства у меня были свои и хранились дома.

Пока Нува бегала, я объяснял Олене.

— Значит смотри. Вот эти обе кости, — показал я на ключицы, — ты сломала, и теперьф их половинки разъехались. Одна вверх, вторая вниз, потому что рука тянет вниз своим весом, а мышца от шеи тянет вверх. Если оставить как есть, они срастутся вкривь, и ты до старости будешь носить на плече горб. Или, того хуже, острый конец обломка со временем передавит то, что под ним лежит, и рука начнёт неметь.

— И что ты будешь делать? — со страхом спросила Олена.

— Разводить тебе плечи назад. Чем сильнее лопатки сведены, тем ровнее становятся ключицы. Их не надо вправлять, их надо просто заставить лежать по одной линии и не давать разъехаться, пока между обломками нарастает новая кость.

— Больно будет?

— Врать не буду, очень, — ответил я. — Так что настраивайся терпеть.

Нува принесла холст и полотенца, и я взялся за дело.

Два полотенца я скатал в плотные валики, длиной с предплечье каждый, и обшил их наскоро холстом, чтобы не разматывались. Валики пойдут в подмышки, иначе повязка перетрёт кожу и передавит то, что идёт к руке.

— Взвар выпей весь, — приставил я к губам кружку, и напоил её.

Она выпила, поморщившись. Конопляный взвар горчит и вяжет язык. И настоящей боли он не снимает, он её только притупляет. Можно было использовать пузырёк эфира, но ключицы не тот случай.

Мы подождали четверть часа.

— Нува. Сядешь ей за спину, будешь держать плечи и тянуть назад, когда скажу. Тяни аккуратно, без рывка, и не отпускай, пока не разрешу.

— Поняла, господин.

Мы посадили Олену. Она почти сразу побелела и вцепилась зубами в нижнюю губу, а я придерживал её за затылок, потому что от боли и от сотрясения человека ведёт.

Валики легли в подмышки, дальше пошёл холст.

Восьмёркой. Через одно плечо сзади наперёд, поперёк спины наискось, через второе, снова наискось, и так виток за витком, чтобы полосы перекрещивались между лопатками. Каждые два оборота я командовал Нуве тянуть, и та разводила Олене плечи назад ещё на палец.

Олена не кричала. Она часто дышала и по щекам у неё катились слёзы.

— Терпи, — говорил я. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Молодец.

Понятия не имею, помогают ли такие слова. Но молчать в этот момент, как мне казалось, ещё хуже.

На восьмом витке я почувствовал под пальцами, как правая ключица встала. Не идеально, но ступенька ушла, и линия выправилась. Левая села следом.

Я закрепил концы узлом между лопатками, там, где она до него не дотянется и не расслабит, и подвязал обе руки косынками к телу, чтобы не болтались.

— Всё, — сказал я. — Кончено.

После чего я вместе с Нувой положил Олену на кровать. Когда она отдышалась, я спросил её.

— Ты мне вот что скажи. Что ты вообще делала в конюшне?

Глава 20

— Олена, ты мне ответишь на вопрос, как оказалась в конюшне? — повторил я.

— Я там была раньше, — наконец сказала она. — До того, как загорелось. Я туда… зашла.

— Зачем?

Она отвернула лицо к стене, а у меня только тогда в голове всё сложилось.

Конюшня. Единственное место на всём подворье, где вечером никого нет и куда никто не заглянет.

— Я так понимаю, — участливым голосом сказал я, — что ты плакала. После того, как поговорила с Великой княгиней.

Она повернула голову и по глазам я понял, что попал.

А следом в них встал ужас, потому что она вспомнила условие.

— Тихо, — я взял её за пальцы, — тихо. Она мне всё рассказала сама.

Олена не поверила. Я видел, что не поверила.

— Она сказала мне про приданое, про жениха и про дом в любом городе, — перечислил я. — И про монастырь на краю земли, если откажешься. Ничего не забыл?

Вот теперь поверила и заплакала.

— Не дёргайся, дурёха, — как можно теплее сказал я. — У тебя кости сломаны. Хочешь, чтобы горб на спине вырос? — приукрасил я, чтобы она успокоилась.

— Она меня…

— Она осознала свою ошибку, — перебил я. — Ты вытащила её сына из огня. У неё, знаешь ли, счёты со всеми на свете, но долги она помнит крепче обид. Поэтому она пообещала, что больше к тебе лезть не станет.

— А… — Олена сглотнула. — А наши с тобой… отношения?

— В них она тоже обещала не лезть.

Я помолчал. Потом решил, что врать сейчас будет хуже всего.

— Вообще, сейчас всё сложно. Я не берусь говорить, как оно дальше сложится, потому что не знаю. Но одно я тебе обещаю твёрдо. Никогда я тебя не выгоню из своего дома. Никогда. А если всё-таки твоё сердце однажды…

— Нет, — перебила она. — Я люблю и буду любить только тебя.

Что на такое отвечают, я не придумал ни тогда, ни потом.

Поэтому я просто наклонился и поцеловал её в щёку.

— Спи, — сказал я. — Спать тебе можно, но будить тебя будут каждые два часа. Не ругайся на девок, это мой приказ.

— Зачем?

— Просто так надо и всё, — не стал я грузить её медицинскими терминами.

Я приставил к ней двух холопок, растолковал им, что и как, и повторил дважды и только потом вышел.

Внизу, в горнице, меня ждали.

Шуйский сидел за столом в накинутом на плечи кафтане, Олелькович стоял у окна, и оба развернулись ко мне разом, стоило скрипнуть лестнице.

— Живы, — сказал я, опережая вопросы. — Великий князь пришёл в себя ещё до полуночи, голова у него будет болеть с неделю, и трогать его пока нельзя, но опасности нет. У Олены, моей подруги детства, тоже всё будет в порядке. Не стал я вдаваться в подробности.

Шуйский шумно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

— Слава Богу, — эхом отозвался Олелькович и добавил. — Дмитрий Григорьевич, а девка твоя… — он запнулся, поправился. — Подруга твоя. Она ведь сперва княжича из огня вытащила, а после тебя из-под копыт вытолкнула. Я с крыльца всё видел.

— Так всё и было, — согласился я.

— У нас за такое в грамоту вписывают, — задумчиво сказал литвин. — И в род поднимают.

— У нас тоже, — сказал я. — Иногда.

Мы постояли ещё немного, помолчали о своём, и разошлись по комнатам.

Дождь так и не кончился.

POV

Баварские земли.

замок Блютенбург под Мюнхеном.

Барон Гюнтер фон Вальдбранд стоял у высокого окна и держал письмо обеими руками.

Читал он его в четвёртый раз. Не оттого, что не понял с первого, а оттого, что хотел прочувствовать каждую строку заново.

Печать он уже проверил и на просвет, и ногтем. Свинцовая булла, на одной стороне головы апостолов, на другой имя. Подделать такое можно, но не для него и не с такой оказией. Всё-таки письмо вёз протонотарий, ночевал в замке и уехал только утром.

Павел Второй писал витиевато, как и положено римской курии.

Святой Престол, писал понтифик, со скорбью взирает на то, как христианский мир истощает себя враждой, в то время как турок стоит уже на Дунае и берёт крепости одну за другой. Святой Престол видел и оценил доблесть, явленную у речки Няжлов, и знает чьим разумением та победа была устроена. Святой Престол помнит и о просьбе, поданной год назад через кардинала-племянника.

Дальше шло главное.

Апостольский престол не находит препятствий к тому, чтобы в достойнейшем из германских государей увидеть будущего защитника веры и увенчать его сообразно заслугам. Империя, писал Павел, не есть достояние одного дома, и Господь не связал себя обещанием вечно держать корону на одной голове. Тот, кто носит её ныне, за без малого тридцать лет не выставил против неверных ни единого полка, растерял италийские земли и торгуется с турком о пошлинах, вместо того чтобы гнать его в море.