Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 24

Она шагнула ко мне и вцепилась в ворот кафтана обеими руками, притянув к себе так, что мы едва не столкнулись лбами. Глаза в глаза. Я успел подумать, что вот сейчас прилетит пощёчина, и даже решил, что стерплю… но вместо этого она меня поцеловала.

Со всей накопившейся за годы яростью. Она попыталась укусить меня, но я успел отпрянуть и шлёпнул её по заднице.

Боже, надо было видеть её возмущенный взгляд. Оно точно того стоило.

— Хватит! — сказал я, и обнял её.

Отстранилась она первой. Отпустила ворот, разгладила его, после чего довольная вернулась за стол.

— Вот тебе и весь мой ответ про литовца. Ступай, Дмитрий Григорьевич.

Я молча пошёл к дверям, чувствуя спиной её взгляд. Уже у порога она негромко добавила.

— Про девку твою… про то, как я узнала, искать поди начнёшь?

— Да, — не стал отрицать я.

— Ученик у Федора есть. Агафон звать. Он подслушал разговор бабский, во время осмотра той девки. После чего сам пришёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, решил продать мне эту весть.

Я посмотрел на Марию Борисовну.

— И ты мне так спокойно об этом говоришь?

— Он предатель. Такого гнать со двора надо, — ответила Мария Борисовна, и тут же добавила, когда увидела, что я хочу что-то сказать. — Уходи, Дмитрий. Сейчас я дико зла на тебя.

Я кивнул и закрыл дверь.

* * *

Мария Борисовна погладила ладонью по месту, куда пришёлся шлепок Строганова.

— «Вот же медведь! — подумала она. — Сколько у него в руках силищи».

Потом она залилась краской и провела пальцами по губам.

— «Никто мне не нужен, кроме тебя. — Она усмехнулась. — И я не дура, чтобы ревновать к каждой юбке. Вот ещё… невидаль, полюбовницу себе завёл…»

Потом она вспомнила, как впервые узнала, что такая есть у её тогда ещё живого мужа. Вот тогда да, она ревела горькими слезами. А потом ей стало всё равно…

Потом она посмотрела в окно…

— Хм… Надо бы посмотреть, что там за девка моему Диме постель греет.

Глава 11

По дороге домой я думал о поцелуе.

Барс шёл шагом, торопить его не хотелось. Я ехал, смотрел на собственную ладонь и улыбался. Этой самой ладонью я час назад зарядил по заднице Великой княгине всея Руси.

— «Боже, и что я творю», — подумал я.

Только вот ни стыда, ни раскаяния не было. Наоборот, внутри сидела дурацкая, мальчишеская радость. Я с удивлением для себя осознал, что могу так поступать. И да, я прекрасно понимал, что меня обуяла гордость и вседозволенность. Но поставьте себя на моё место… разве вы отказались бы шлёпнуть княгиню, конечно же на сто процентов зная, что вам за это ничего не будет. Думаю, что нет.

Москва тем временем жила своей жизнью. Торг шумел, у ворот бранились возчики, не поделившие проезд.

Город строился, вернее перестраивался. Вместо деревянных изб начали появляться каменные дома. Пока немного, но начало было положено. Скот ещё держали на подворьях, но на центральных улицах его уже было не встретить. На окраинах его ещё держали, но туда современная инфраструктура ещё не скоро придёт. Москва уже выглядела иначе, в сравнении с тем, когда я впервые приехал сюда.

Это тоже радовало.

Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.

С такими думами я и въехал на подворье.

А там меня уже ждали.

Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора — Агафона.

Тот сперва дёрнулся.

— Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… — пятясь, забормотал он.

Потом увидел моё лицо. И замолчал.

В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.

Я снял с крюка у конюшни кнут.

И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.

— Боярин! Батюшка! Не губи!

За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.

Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.

Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.

Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.

Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.

— Хватит выть. Жить будешь, — сказал я. — А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.

— Боярин… бес попутал…

— Бес, — согласился я. — Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!

Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.

— Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…

— Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, — сказал я и поднялся. — Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.

Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.

— Уведите, — велел я дружинникам. — Пусть соберётся и уходит.

Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.

Дома меня ждали.

Фёдор с недовольным видом стоял у окна. Инна сидела на лавке, но более спокойно. Она прекрасно знала, что я просто так руки бы не распустил.

— За что? — спросил Фёдор. — Он был одним из лучших моих учеников.

— Помнишь, ты осматривала Олену? — я сел за стол напротив Инны, и следующие слова были предназначены ей. — Агафон при том осмотре подслушал разговор. — По увеличившимся глазам я понял, что она вспомнила о чём тогда они разговаривали. — А после Агафон пошёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, продал услышанное Великой княгине. Мне это сама Мария Борисовна в лицо сегодня сказала. Выслужиться хотел и денег заработать.

Инна прикрыла глаза.

— Dios mío… — тихо выдохнула она.

Вот теперь она поняла всё до конца.

— Продал? — повторил Фёдор. — Какой разговор?

— А вот этого тебе знать не нужно.

— Дмитрий Григорьевич, он мой ученик, второй год при мне. Я за него в ответе и…

— Был твой, но уже нет, — я посмотрел ему в глаза. — Я доверяю тебе своё здоровье и здоровье своих близких. Но в личную мою жизнь я не пущу даже тебя. Не обижайся.

Фёдор помолчал. Потом коротко наклонил голову, и вопросов больше не было.

— Инна, — повернулся я к ней. — Ты поняла, о чём шла речь при том осмотре. Вижу, что поняла. Мужу не пересказывать. Никому не пересказывать.

— Обещаю, — просто ответила она.

Они ушли. Уже за дверью Инна что-то негромко сказала мужу по-испански. Фёдор ответил по-русски. Я разобрал только «на всё воля Божья».

Ближе к вечеру в горницу зашла Олена с посудой.

За окном уже синело, во дворе перекликалась стража, дом затихал перед ужином.