Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 23

— Благодарю, Великая княгиня, — Олелькович поклонился в третий раз и вышел, а свита утекла за ним.

Думных распустили следом. И едва последняя шуба скрылась за дверями, Иван развернулся к матери. Двенадцатилетний Великий князь всея Руси вновь предстал перед нами мальчишкой.

— Мама, ты же не выйдешь за него замуж?

— Эм… — Мария Борисовна на мгновение растерялась, чего с ней при посторонних не случалось годами. — Нет, конечно.

Тут к нам приблизился Ощера, он всю аудиенцию простоял среди думных, и по лицу его я ещё оттуда видел, как в голове у него щёлкают костяшки счёт.

— Великая княгиня, дозволь слово, — начал он вполголоса, — союз с Литвой сильно поднял бы нас. Торговые пути на закат враз открываются… сукно, серебро, свинец пойдут без краковских мытарей. Орду и Крым били бы литовские сабли, а не наши. А там, глядишь…

— ТАК! — с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.

Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.

Наконец-то разошлись.

Ивана ждали учителя — его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.

— Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, — я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, — такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.

Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.

— Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост — невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, — владыка невесело усмехнулся в бороду, — он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.

— А в чём тогда тяжесть, владыко?

— В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, — Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. — Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.

— Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, — подхватил Ощера, — но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.

— Консорт, — с лёгкой полуулыбкой произнёс я.

— Чего? — не понял Ощера.

— Слово такое… фряжское, — выкрутился я. — Муж царствующей жены, который сам не царствует.

— Во-во. Оно самое, — Ощера покивал. — Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! — загнул он палец. — Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери — при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, — им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.

— Полки за кем останутся? — я оборвал его на полуслове. — Кто воевод ставит, тот и правит.

— Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, — отозвался Ощера. — В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.

— На бумаге, — повторил я. — А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.

— Оттого и говорю, что думать надобно, — Ощера развёл руками. — Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.

Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?

Ощера с Варлаамом отвечали наперебой, поправляя и перебивая друг друга, и картинка складывалась любопытная. Рискованная, но любопытная.

И где-то на краю сознания я всё это время чувствовал взгляд. Мария Борисовна за весь разговор не произнесла ни слова. Она сидела, сложив руки, и молча смотрела на меня. Только на меня.

А я, увлёкшись этим обсуждением, возьми и скажи вслух.

— А звучит-то, между прочим, неплохо.

Как вдруг… удар пришёлся точно по щиколотке. Под столом, носком туфли. Я бы сказал, прямо-таки снайперски! При этом ни Варлаам, ни Ощера не заметили ровным счётом ничего. Я не поперхнулся только чудом и остаток фразы дожёвывал уже с очень задумчивым лицом.

Думаю, понятно кто отвесил мне этот удар.

— Я думаю, — вдруг сказала княгиня, поднимаясь, — что всем нам есть над чем поразмыслить. Завтра соберёмся вновь и обсудим… вопрос помолвки и тему касательно Хасана. — Она сделала паузу. — Ступайте с Богом.

Все начали подниматься. Варлаам благословил на прощание, Ощера сгрёб свои свитки. Я уже взялся за дверную скобу, когда в спину прилетело.

— Дмитрий Григорьевич, голубчик, задержись. Хотела поговорить с тобой о Строгановке. Кажется, дьяки что-то напутали в грамотах.

Дьяки у Марии Борисовны не путали в грамотах никогда. Я прекрасно понял, что это повод, и не подал вида.

Дверь за Ощерой закрылась. Мы остались одни, и княгиня поднялась со стула.

— Ты вздумал спать с девкой! — фальцет ударил по ушам с первого же слова. — С кузнецовой дочерью! Её выбрал вместо меня! Вместо княгини! А за литовца меня спихнуть уцепился, УХВАТИЛСЯ ОБЕИМИ РУКАМИ! Избавиться от меня решил, Дмитрий Григорьевич⁈

— Что ты такое говоришь? — нахмурился я.

Сам же мысленно чертыхнулся, поняв, что с моего подворья текло. Зарубка на память легла сама собой. У Некраса появилась работа, и работа срочная. Но это потом. Сейчас передо мной стояла разъярённая женщина, и это было страшно.

— Я не могу и не имею права распоряжаться твоей судьбой, — я поднял руку примирительным жестом. — А вопросы задавал, чтобы увидеть дело со всех сторон. Но…

— ЧТО — НО⁈

— Но если Казимир предложит в свадебный дар наши города — Смоленск, скажем, — я бы подумал.

Кружка сорвалась со стола раньше, чем я договорил. Я успел уклониться, сказались годы тренировок, и она грянула о стену за моей спиной. Дверь тут же приоткрылась, в щель сунулись две головы встревоженных стражникиов.

— ВОН! — рявкнули мы с Марией Борисовной хором.

Крайне удивлённые физиономии исчезли и дверь захлопнулась. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Долго, наверное, с минуту.

— Бесчувственный чурбан, — прошипела она наконец.

Успокаиваться она не собиралась. Глаза её горели, а рука уже шарила по столу в поисках следующего снаряда. Под ладонью звякнула чернильница. Чернильница… это было бы уже серьёзно, честно, было жалко кафтан.

Я пересёк кабинет и встал рядом, вплотную, отрезая её от стола.

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса, но так, что она невольно осеклась на вдохе. — Ведёшь себя, как глупая и недальновидная девка.

— ТЫ КОГО ДЕВКОЙ НАЗВАЛ⁈

— ХВАТИТ! — прикрикнул я, и она осеклась. — Ты сама посуди. Ты всегда, сколько я тебя знаю, думаешь о выгоде престола и требуешь того же от людей. — Сам себе удивился, своему безбожному вранью. Но надо было сглаживать углы. Тем временем я продолжил. — Требовала от меня в первую очередь. Великий Новгород тебе надо! Пожалуйста! Ахмат идёт, решу проблему. Казань? Тоже наша. Но и это ещё не всё. Нужны пушки? Блин, да пожалуйста! Порох? И с этим помогу! Обучением сына заняться, снова я. — Я выдержал паузу. — А как о тебе самой речь зашла, о твоём деле для престола, ТАК СРАЗУ В КУСТЫ?

— Да! В кусты! — она не стала отпираться, и это было неожиданно честно.