Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 29

На брикетах мы поспорили. Я хотел все сорок тонн.

— Зачем тебе сорок тонн корма для гончих, у тебя нет гончих!

— Пока нет.

— Вот когда будут...

— Млякс. Когда они будут, склада не будет. Это как с посудой на свадьбу: берёшь, когда дают, а не когда пригодится.

— У вас так делают?

— У нас так делали всегда. У моей бабки в Вязниках на антресолях лежало шесть сервизов. Дареных. Нетронутых. На случаи, которые так и не наступили, — и я тебе клянусь, она была самым спокойным человеком в области, потому что у неё было шесть сервизов.

Млякс подумал.

— Бери двадцать тонн, — сказал он. — Остальное не влезет в окно стоянки.

Про окно стоянки я узнал только что — и узнал неприятно. Маршрут кольцевой, стоянка по протоколу, и где-то в недрах Пристанища уже тикал отсчёт, которого я не видел, а Млякс, оказывается, видел с самого начала и «не хотел портить продуктивность». Мы ускорились. И на ускорении, как положено, начались потери.

Ярус не выдержал на третьем часу — тот, с которого Геннадьич снимал крайние брикеты. Что-то хрустнуло вверху, в темноте, куда не доставал фонарь, и штабель повёл плечом — медленно, как всё тяжёлое, с достоинством. Я увидел это боковым зрением — наклон, которого не было секунду назад.

— ГЕННАДЬИЧ!

Тело сработало раньше протокола — я был у штабеля до того, как понял, что бегу, толкнул — не штабель, конечно, куда мне штабель, а Геннадьича, в плечо, со всей дури, — и мы оба покатились по костяному полу в обнимку с его монтировкой, а за спиной ударило. Не грохот — удар, плотный, слитный, семикилограммовые брикеты легли пачкой туда, где только что стояли его ноги, и подняли облако сухой кормовой пыли, от которой мы потом чихали втроём, включая Млякса, который не был рядом, но чихал из солидарности.

— Цел? — Я ощупывал Геннадьичу плечо, ключицу, привычным движением, как на осмотре. Пульс у меня стучал где-то в ушах и не собирался успокаиваться.

— Цел. Плечо только... — Он повёл рукой, поморщился, я тут же полез смотреть. — Да не суетись, ушиб. Ты мне лучше вот что скажи. — Он сел, посмотрел на завал. Помолчал. — Тридцать лет на складах — и завалило меня в первый раз именно тогда, когда я сам грабитель. Есть в этом какая-то... — он поискал слово, — техника безопасности свыше.

— Нарушение схемы складирования! — Зузлик уже был тут, уже писал. — Я подавал докладную о необходимости ревизии креплений! Сто лет назад! Мне ответили...

— «Ожидайте», — хором сказали мы с Геннадьичем и Мляксом.

— ...да, — Зузлик моргнул. — Вы читали мою переписку?

Пыль осела, и выяснилось, что завал упростил нам спор о брикетах — те двадцать тонн, что предназначались нам, теперь лежали компактной грудой у самого выхода. Геннадьич оглядел её, крякнул и объявил, что «свыше и логистика», после чего погрузка пошла злее и без лирики. Перевязанные штабеля я распускал [Расщеплением] — касание в узел — и жгут расходился сам, без ножа. Отката по мёртвой верёвке не было вовсе — откат считает не массу, а невежество, а в простом узле мне не в чем было ошибиться. Класс «Создатель существ» явно задумывался не для такелажных работ, но система молчала, а я не спрашивал. Я таскал, пока руки не начали сообщать о себе на каждом подъёме. Спина включилась в дискуссию к концу второго десятка тонн. Молодое тело — прекрасная вещь, но грузчиком оно до этой ночи не работало — мышцы, которых не касалась ни одна из моих трёх диссертаций, вводились в эксплуатацию прямо сейчас, без обкатки — системные улучшения подняли телу потолок, но техпаспорт именно на это движение никто не выдавал.

— Спину держи, — не оборачиваясь, командовал Геннадьич. — Не гни. Ногами бери.

— Я биолог. Я знаю, как поднимать тяжести.

— Все вы знаете, пока не крякнет. Ногами, говорю. И дыши на подъёме, а не когда упал.

К концу второго десятка тонн я дышал строго по его методичке и признал её превосходство над всей своей биомеханикой — у него за плечами был элеватор, а у биомеханики — только я.

Последним через порог поехал сам Зузлик — на тележке, с книгой на коленях, торжественный, как ветеран на параде. У кромки перехода он вдруг попросил остановить.

Обернулся.

Отсек стоял пустой. Голые стеллажи уходили в темноту, на полу белели прямоугольники — следы ящиков, четыреста лет простоявших на своих местах, — и конторка торчала посреди этого одна, сросшаяся с полом, со своим ящиком, где лежала квитанция «Ожидайте». Зузлик смотрел на всё это долго. Потом сказал — не нам, отсеку:

— Смена окончена.

И мы прошли порог.

Дома нас встретил двор, гирлянда и Вера с Соней на крыльце — не спали, конечно, кто бы спал. Ящики вставали рядами у избы, Соня носилась между ними, считала вслух и тыкала пальцем — «серых — гора, синих — шестнадцать, а это что за фиолетовое?!», и была отогнана от фиолетового объединённым фронтом из Веры и Млякса.

Зузлик въехал во двор на тележке, огляделся — и его повело. Я видел этот взгляд у коллег, дорвавшихся до нетронутого материала — зрачки навелись на резкость, дыхание установилось рабочее, лапы сами открыли книгу.

— Начнём с периметра, — объявил он дрожащим от счастья голосом. — Изба, одна штука. Состояние: жилое. Печь, одна штука, действующая. Будка... будка чья?

— Моя! — Млякс.

— «Будка служебная, занята». Гирлянда осветительная, дозорная... Колодца нет. Почему нет колодца? В описи поселения обязан быть источник...

— Будет колодец, — пообещал я, вспомнив про фиолетовые. — Не всё сразу.

— Записываю: «источник — в плане». — Он скрипел и скрипел, продвигаясь по двору, и вдруг упёрся в Соню, которая уже минуту стояла перед ним и ждала, когда её заметят.

— А меня? — спросила Соня.

Зузлик посмотрел на неё. На книгу. Снова на неё. В его четырёхсотлетней практике, судя по заминке, живые дети фонду ещё не предъявлялись.

— Жители, — решился он наконец, — четыре единицы...

— Я не единица. Я Соня. И у меня есть Куся, её тоже запиши, она вот. — Кукла была предъявлена. — И ещё запиши, что я умею считать до тысячи и рисую лучше всех.

— Это... не учётные характеристики...

— Запиши, — посоветовала Вера с крыльца, не поворачивая головы. — Она проверит.

И Зузлик — кладовщик закрытого объекта, четыреста лет не допускавший в опись ни одной лишней запятой, — склонился над книгой и старательно вывел то, что ему продиктовали: «Соня. Умеет считать до тысячи. Рисует лучше всех. При ней — Куся». Книга приняла запись без возражений, и я отметил про себя, между делом, не придав значения, — а зря, как выяснится позже. Книге понравилось. Страница под этой строкой потеплела. Пристанище под ногами уже разворачивалось — мягко, по-домашнему, ложась на обратный курс, и я стоял посреди этого разгружаемого счастья и позволил себе ровно одну минуту чистого, без примесей, довольства — у меня было четыре тысячи четыреста сорок восемь пепла, двадцать тонн корма, кладовщик с книгой, и долг, который я теперь мог погасить в любую секунду, не приходя в сознание.

Вера спустилась с крыльца, обошла меня кругом, как принимают технику после ремонта, — сняла с плеча кормовую пыль, посмотрела на ссадину на ладони, но комментировать не стала.

— Все целы?

— Целы. Богаты. И нас стало на одного больше, он с книгой и боится, что ты его не впишешь в довольствие.

— Впишу. — Она глянула на Зузлика, семенившего вдоль ящиков. — Худой какой. Каша на нём сработает или ему что-то специальное?

— Он четыреста лет ел пыль.

— Значит, каша сработает, — заключила Вера с интонацией, от которой у меня в грудной клетке сделалось теплее, чем полагается по погоде. — Как оружие.

Надо было, конечно, помнить, где я нахожусь. В этом мире «могу погасить в любую секунду» — не состояние счёта. Это оферта.

Воздух в центре двора сгустился.

Без вспышки, без грома — просто между мной и крыльцом стало на одно существо больше. Высокое. Серое. Прямое, как шкаф-купе. Плащ глухой, без единой пуговицы, и в руке — вернее, в том, что заменяло руку, — портфель. Обыкновенный портфель. Коричневый. С двумя застёжками. Я в детстве боялся такого у школьного завуча — и, как выясняется, инстинкт с самого начала знал, к чему меня готовит.