Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 28

«Кладовщик, 1 шт. Конвой, 2 шт.»

— Зузлик, — сказал я очень спокойно. — А почему нас записали в приход раньше, чем капсулы... и кто здесь, в таком случае, кого забирает?

Глава 13

— СТОЯТЬ! — рявкнул Зузлик таким голосом, что мы застыли все трое, с ящиком на весу. — Куда — без описи?!

— Зузлик, — осторожно сказал я. — Мы тебя грабим.

— Вот именно! — Кладовщик взгромоздился на тележку, чтобы быть выше, и распахнул книгу на чистом развороте. — Ограбление — это движение фонда! Движение фонда без описи — это не ограбление, это бардак! Меня грабят первый раз за четыреста лет, и я не позволю, чтобы это было оформлено кое-как!

Так начался самый странный час моей новой жизни: ограбление склада с полной инвентаризацией выносимого. Мы выносили — Зузлик вписывал. Млякс рядом, на перевёрнутом лотке, вёл встречный документ — акт варварского разграбления, — и периодически они сверялись.

— Ящик капсульный, серые, россыпью, сорок единиц, — диктовал сам себе Зузлик, и книга писала под его лапой, с нажимом, с наклоном, красиво. — Состояние фонда: отличное.

— Разграблено варварски, — вторил Млякс, скрипя когтем по своему листу. — С особым цинизмом.

— Ты написал «с особым цинизмом» про серые капсулы?

— Комиссия любит цинизм. Цинизм объясняет, почему сопротивление не помогло.

Серые я нёс первым — открытый лоток, сорок капсул россыпью, и они перекатывались на ходу с костяным шорохом, как галька в прибое. Остановиться и не запустить в них руку было выше моих сил, я и не останавливался — в смысле, запустил не останавливаясь — капсулы были прохладные, гладкие, приятно тяжёлые, и пересыпались между пальцев с тем самым звуком, ради которого люди в моём мире покупали бесполезные железные шарики на подставках.— Хозяин, — сказал Млякс, не оборачиваясь. — Я слышу, как ты в них копаешься.

— Я их несу.

— Несут молча. А ты копаешься со звуком. Положи горсть обратно в лоток и неси, как взрослый.

Я положил. Через десять шагов рука сползла обратно сама — я отловил её уже в лотке и дальше нёс, зацепив лоток обеими руками снизу, как носят арбуз — неудобно, зато честно. Сорок круток. Сорок дёрганий рычага. Статистически — четыре тонны пыли и одно ведро, если систему не переклинит на носках, но дофаминовой системе плевать на статистику, я это знал, преподавал и вёз лоток, улыбаясь, как идиот.

— Хозяин роняет слюну на фонд, — доложил Млякс, не отрываясь от акта.

— Не на фонд, а рядом.

— В описи так и запишем: «слюна — рядом».

Синие лежали иначе — каждая в своём гнезде, шестнадцать штук, как патроны в коробке, и вынимались с тихим чмоком присоски. Я вынул одну, взвесил. Тяжелее серой, ровнее, шов толще. Синяя — это уже не «носок и ложка», синяя — это уровень «полог» и выше, и шестнадцать таких гнёзд смотрели на меня, как выводок, который я только что усыновил.

— Что из синих падает? — спросил я, укладывая её обратно в гнездо. — По твоему опыту.

— По моему опыту, — Млякс отложил акт, потому что тема была святая, — из синих падает судьба. Серые — это лотерея, а синие — это уже характер. Я выдавал синюю одному караульному с южной заставы: выпал горн. Обычный горн, сигнальный. Караульный плевался, менять хотел. Через луну на заставу вышла орда — а у горна, оказалось, свойство: его слышно только своим. Он поднял гарнизон беззвучно. Для орды — беззвучно, понимаешь? Герой, награда, перевод в столицу.

— Хорошая история.

— Погоди, я не досказал. В столице он попал под сокращение штатов. С горном. Теперь играет на площади за подаяние — и говорят, лучший беззвучный горнист Предела: никто не слышит, но все подают, потому что мимо такой судьбы стыдно пройти... Или вот, помню, выдал синюю банщику...

— Млякс.

— А?

— Из твоих историй следует, что синяя капсула — это горе.

— Из моих историй следует, — Млякс поднял палец, — что синяя капсула — это СУДЬБА В ТАРЕ. А будет она горем или подарком, зависит от того, кто вскрывает. Поэтому я и нервничаю, хозяин: у тебя их теперь шестнадцать. Шестнадцать судеб в ящике, переложенных крошкой от тоски.

А потом Геннадьич снял с подставки первый фиолетовый футляр, и в отсеке сам собой установился режим тишины.

Футляр был длинный, узкий, тёмного кост-материала, с фиолетовым отливом в шве — и Млякс подошёл к нему так, как в моём институте подходили к жидкому азоту новички — боком, не дыша, с руками за спиной.

— Две, — сказал он благоговейно. — Целых две. Хозяин, ты понимаешь, что такое фиолетовая в капсульном фонде рядового склада? Их сюда положили по ошибке. Или про запас на такой случай, про который даже думать вслух нельзя. Распределитель моего ранга видит фиолетовую два раза в жизни: на присяге и если очень не повезло.

— А мы сейчас — какой из двух случаев?

— Мы третий. Мы — «спереть обе».

Рука к футляру потянулась сама. Я поймал её на полпути — свою собственную руку, правую, с уже растопыренными пальцами — и вернул на место усилием, которое со стороны, надеюсь, выглядело спокойным.

— А если одну — прямо здесь? — услышал я собственный голос. Голос был не мой. — Проверить содержимое. Вдруг там что-то нужное для погрузки. Тележка. Кран.

— Кран, — повторил Млякс.

— Или тачка.

— Хозяин. Посмотри на меня. — Он встал между мной и футляром, что при его росте означало «между моими коленями и футляром», но выглядело всё равно внушительно. — Сейчас ты на складе. Вокруг фонд, который уже твой. Это самое сытое состояние лудомана — и ты всё равно хочешь крутить. Запомни это чувство. Запиши его. Потому что если ты крутишь, когда у тебя всё есть, то что ты будешь делать, когда не будет ничего?

Я посмотрел на него сверху вниз. Маленький серый демон с обломанным рогом стоял между мной и фиолетовым футляром и говорил мне слова, которые я сам, почти этими же формулировками, писал в методичке для консультантов игровой зависимости.

— Ты был хорошим распределителем, — сказал я.

— Я был лучшим, — сказал Млякс. — Поэтому меня и списали. Неси ящик.

Геннадьич уложил футляры в отдельный ящик, переложил брикетной крошкой, как хрусталь соломой, и застыл над ними на лишнюю секунду — я видел, как у него шевелятся губы. Не молился. Считал, во что обошлась бы такая упаковка по прейскуранту его овощебазы.

Пепельную кассу Зузлик выдал сам — торжественно, с передачей из лап в лапы. Костяной ларь, некрупный, с ладонь высотой, был опечатан полоской с оттиском, и Зузлик держал его так, что становилось понятно — сейчас произойдёт что-то важное.

— Касса объекта, — объявил он. — Наличность на текущие расходы. Не вскрывалась триста девяносто два года — расходов не было. Прошу.

— Почему я?

— Потому что новый фонд — ваш. Вскрытие кассы — прерогатива владельца. Пункт устава.

Я сломал печать. Внутри, на костяном ложе, горкой лежал пепел — не россыпью, а спрессованный в аккуратные тусклые пластинки, как мыло в гостинице, — и система отозвалась мгновенно, со своей всегдашней сухой праздничностью:

[Получено: пепел — 1930.][Баланс: 4448.]

Четыре тысячи. Четыре с половиной, почти. Я стоял с пустым ларём в руках и смотрел на цифру, и цифра смотрела на меня. У меня в жизни не было столько — в этой валюте, в смысле. Долг — две пятьсот, и на секунду я представил, как он снимается, весь, одним движением, и остаётся ещё почти две тысячи, свободные, мои, — а потом воображение, не спросив, поехало дальше. Лаборатория — миллион двести пятьдесят. Если один мёртвый склад даёт две тысячи чистыми, то сколько складов на карте у этой книги? Сколько мёртвых маршрутов? Я стоял посреди ограбленного склада и делил — склады на маршруты, маршруты на циклы, циклы на... У меня, оказывается, шевелились губы — я поймал это по тому, как пересохло во рту.

— Хозяин, у тебя опять лицо, — предупредил Млякс издалека.

— Это моё обычное лицо.

— Вот я и говорю. Обычное. В том-то, хозяин, и беда.

Погрузка встала на конвейер. Геннадьич катал ящики через грузовой порог — тонна за цикл, и он быстро вычислил ритм — два ящика, пауза на прокат порога, два ящика. «Тонна за цикл, живём», — бормотал он, и в его исполнении это звучало как гимн. Зузлик семенил рядом со своей книгой на тележке и вписывал. Я носил. Млякс командовал, что в его случае означало — сидел на самом высоком ящике и сообщал, что мы всё делаем неправильно.