Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон - Страница 18

Туша охотника ещё лежала у гаражей — осыпалась третьи сутки, серая, наполовину ушедшая в пепел. Мы вышли всем поселением, как на открытие памятника. Я присел, положил ладонь на плечевой узел — тот самый, с двойным локтем, который я успел изучить до последней связки, пока препарировал кисть.

— Внимание. Первое контролируемое применение.

— Дядь Артём, а можно поближе?

— Соня, за Веру. Все — за Веру.

— А Вера за кого?

— А Вера за всех, — сказала Вера и переставила Соню за свою спину за шкирку, как котёнка. Соня немедленно высунулась с другой стороны. — Работай, Ильич, публика заждалась. У меня каша на плите.

Мысль оказалась похожа на диагноз: не «сломать», а «вот здесь связь, и она лишняя». Под ладонью тихо, сухо щёлкнуло. И плечевой узел охотника разошёлся.

Не оторвался. Не сломался. Разъялся — по слоям, как разбирают часы. Сустав отдельно. Тяжи отдельно. Панцирная накладка отдельно. Аккуратными деталями, хоть в коробку складывай.

[Расщепление: применено.]

[Цель изучена ранее: глубина — полная.]

[Получено: сустав охотника (компонент), тяж силовой (компонент), пластина панцирная (компонент).]

[Начисление за заготовку: пепел — 11.]

А потом меня качнуло.

Не сильно — как после сдачи крови: пол на секунду стал дальше, в ушах прошумело, и под ложечкой образовалась гулкая пустота. Млякс успел подставить плечо, Вера успела сказать «я же говорила», хотя ничего такого не говорила.

[Откат навыка: глубина полная.]

[Восстановление: 00:40:00.]

[Совет: не расщепляйте то, чего не понимаете, — откат считает не массу, а невежество.]

— Вот и цена, — сказал я, отдышавшись. — Полная глубина — сорок минут отката и самочувствие студента после первой донорской. Это по изученной цели. По неизученной, надо полагать...

— По неизученной, — сказал Млякс, — тебя сложит пополам, и хорошо, если только тебя. Читай мелкий шрифт, хозяин: «откат считает невежество». Это не оружие, это экзамен с рукоприкладством. Каждый раз.

— Стеклянная пушка, — перевёл я на язык моей юности.

— Не знаю, что такое пушка из стекла, но звучит как ты. Хрупко и громко.

Тишина уже прошла, и Геннадьич сказал с чувством:

— Это ж какой инструмент. Это ж не ломать — это ДЕМОНТАЖ.

— Это, — поправил Млякс, и голос у него дрожал от восторга, — расходная опись с одного касания. Артём Ильич. Вы теперь ходячая приёмка вторсырья.

— Я теперь создатель существ. Первая ступень.

— Я и говорю. Приёмка.

Млякс попробовал сустав на зуб, заявил, что «компонентная база — это будущее», и потребовал завести под компоненты отдельный стеллаж. Стеллаж завели. На полке рядом с образцом 1 появились образцы два, три и четыре, и моя коллекция впервые начала выглядеть не как натюрморт сумасшедшего, а как начало склада будущей лаборатории.

А после обеда мы пошли за продуктами. В «Продукты».

Зарубка, поставленная в день спасения Геннадьича, дождалась своего: магазин на углу, целая витрина вглубь, и Верино «в магазинах теперь живут» в качестве вводной по технике безопасности. Шли боевым порядком: я с дубинкой и новым телом, Геннадьич с ломом и пустой тачкой из гаражей, Вера с топориком (оставить её дома не вышло — «я все эти ночи слушала из подвала, кто там живёт, я имею право посмотреть ему в морду»), Млякс на моём плече. Тачка была ключевым участником операции: лимит переноса через порог — пять кило за цикл, но до порога добычу кто-то должен довезти.

— Порядок такой, — сказал я у витрины. — Первым не вхожу я. Первым входит наука.

Наука — то есть загонный свисток, в который я дунул через разбитую витрину, — дала результат немедленно: в глубине зашуршало, зашипело, и наружу, злобно вереща, вылетели две мелкие твари вроде голых хорьков и падальщик-подросток. Свистка они не выносили физически.

— Мои! — Вера шагнула вперёд, и хорьки кончились. Оба. Топорик комментариев не требует.

Падальщика я, каюсь, расщепил. Ладонь на загривок в прыжке — тело после испытания успевало туда, куда раньше не успевало и подумать, — щёлк. Тварь разошлась на детали прямо в воздухе и осыпала меня пеплом. Пепел набился за шиворот и в левое ухо. Слава, как обычно, приходила вместе с необходимостью вытряхивать одежду.

— [Пепел — 9. Компоненты — 3], — прочитал Млякс. — Хозяин, с тебя причитается: ты только что изобрёл самообслуживание.

Внутри магазин был печален, но щедр: то, что не сожрали хорьки и время, лежало на стеллажах и ждало.

— Крупа! — Геннадьич светил фонарём вдоль ряда. — Гречка, рис... овсянка, кому надо овсянку?

— Всё надо, — отрезала Вера. — Овсянка — это завтрак двадцати человек четыре раза.

— Макароны крысиные.

— Целые пачки есть?

— Есть штук двадцать.

— Берём целые. Геннадьич, тачку сюда!

Геннадьич вкатил тачку через пролом с грацией ледокола. Полки он читал по-своему: постучал по банке сгущёнки, послушал, кивнул сам себе — «полная, живая» — и дальше стучал по каждой, сортируя на слух быстрее, чем я читал этикетки. Тридцать лет аварийки не пропьёшь.

Мы работали два часа, как бригада на разгрузке: консервы, крупы, соль, сахар, спички, свечи, бытовая химия — Вера гоняла нас по списку, который держала в голове, и список этот был составлен человеком, который в подвале пересчитывал последние банки на голодные дни.

— Тушёнку всю. Сгущёнку всю. Макароны — только в целых пачках, крысиные не берём... Артём Ильич, положи шоколад.

— Это стратегический запас глюкозы.

— Это пять кило веса. У нас лимит и очередь на порог. Положи... одну плитку возьми. Соне.

— А тебе?

Она посмотрела на меня поверх стеллажа. В магазине было полутемно, пыльно, пахло прошлой жизнью, и глаза у неё в этом полумраке были очень тёмные и очень весёлые.

— А мне, — сказала она, — принесёшь в следующий раз. Отдельно. Будет повод.

Я стоял с плиткой в руке дольше, чем требует грузоподъёмность. Млякс на плече издал тихий звук, который у него означал «я всё видел и буду это использовать».

Уже на выходе — не спрашивайте зачем, руки сами — я пробил одну банку тушёнки через мёртвый сканер на кассе. Сканер не пикнул. Я положил на кассу горсть пепла, которого там никто никогда не найдёт.

— Ты только что заплатил призраку магазина, — прокомментировал Млякс.

— Я закрыл гештальт цивилизации.

— Вы, люди, удивительные. Конец света, а вы чеки пробиваете.

Обратно тачка сделала четыре рейса, порог отработал тридцать циклов. Очередь у двери выглядела сюрреалистично. Подавал Геннадьич — по пять кило, на глаз, без весов, и порог ни разу не срезал ни грамма: у аварийщика рука — сама себе безмен. Он один раз ошибся на банке горошка, крякнул, забрал банку назад и больше об этом в его присутствии не говорили. Млякс вёл счёт циклам. А Соня, самоназначенная приёмщица с той стороны, орала через порог «ЕСТЬ!» на каждую передачу, как на разгрузке сейнера.

— Цикл двадцать восемь! Сгущёнка!

— ЕСТЬ!

— Цикл двадцать девять! Опять сгущёнка!

— ЕСТЬ!!

— Кто-то, — заметил я, — очень стратегически формировал очередность груза.

— Не понимаю, о чём ты, — сказала Вера, у которой список был в голове.

Кладовка Пристанища впервые стала похожа на кладовку, а не на посмертную опись отшельника. Млякс пересчитывал банки с таким лицом, что стало ясно: сегодня у него праздник, который он будет вспоминать до пенсии, если демонам её дают. Начисления за заготовку капнули трижды — мелочью, но Млякс был прав: капало.

Ужин в тот вечер был первым за всю историю поселения, который назывался не «приём пищи», а «стол». Вера развернулась на новых припасах: макароны с тушёнкой, чай с сахаром — с настоящим сахаром, белым, — и на сладкое по дольке шоколада каждому, начиная с Сони.

— За добытчиков, — Геннадьич поднял кружку.

— За науку, — сказала Вера. — Которая свистит в свисток, чтобы самой не лезть.

— Это называется «методология»!

— Я и говорю. За неё.

Соня свою дольку не съела — разломила пополам и половину спрятала в пустой будке у двери.