Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 50

— Вот, — сказал Архип. — Я про то и говорил с самого начала.

И тут закряхтел Щукарь.

Он поднялся, доковылял до чертежа, отодвинул Микулу локтем и уставился на землю.

— Дурни вы, — сказал он с наслаждением. — Оба дурни, и кузнецы вы, а не мастера. Вы бочку когда-нибудь видали?

— Ты, дед, полегче…

— Я те дам «полегче»! — Щукарь ткнул в чертёж. — Ты в бочке клёпку видал? Она плоская, что ли? Она с боков стёсана, вот так, наискось, чтоб одна к другой встала без щели! Клёпку тесать — тут наука, а ты полосы свои плашмя класть удумал!

Микула открыл рот. Закрыл. Поглядел на Архипа. Архип поглядел на Микулу.

— Скос, — сказал Микула.

— Скос! — торжествующе рявкнул Щукарь. — Оттянешь ты каждой полосе края на горячую, чтоб она стала не плоская, а клином. Узким внутрь, широким наружу. Тогда они у тебя в круг лягут, как влитые, шов к шву.

— А угол? — быстро спросил Архип. — Угол-то какой брать? Полос десяток по кругу — на каждую сколько скоса?

— А это моя забота, — сказал Щукарь и приосанился. — Я тебе лекало вырежу. Приложил — оттянул, приложил — оттянул. И болванку деревянную выточу, на которой собирать станете. По ней круг и выйдет ровный.

Он оглядел кузнецов сверху вниз и добавил с чувством:

— Без меня вы б тут наковали, ага. Труба из полос… Тьфу.

— Ну спасибо, дед, — сказал Микула. — Уел.

— То-то же.

Я слушал их и молчал. Всё складывалось: болванка на Микуле, полосы на Архипе, геометрия на Щукаре. Оставался последний кусок, самый неприятный.

— Дубина, — позвал я. — Ты чего молчишь?

Плотник отложил тесло. Он всё это время сидел, слушал и что-то прикидывал.

— А я, Кормчий, про другое думаю, — сказал он. — Вот выплюнет твоя дура ядро вперёд со всей дури. А сама-то она куда денется?

— И куда же по твоему разумению?

— Назад пойдёт. — Дубина поглядел на меня. — Я в бревно тесло всаживаю — и то отдаёт, а тут этакая сила. Она ж назад лягнёт, как жеребец копытом. И пойдёт эта труба по палубе гулять, покуда всех не переломает и за борт не вылетит.

— Верно думаешь, — сказал я. — Оттого труба без станка — не оружие, а погибель. И станок этот на тебе.

Дубина поднялся, обошёл чертёж кругом и присел с другого края — так, чтобы видеть трубу сбоку.

— Стало быть, лежать она должна, — сказал он. — В колыбели. Возьму дубовый комель потолще, выберу в нём жёлоб по её брюху, чтоб легла как влитая. Сверху прихвачу скобами железными, накрест. Микула, скобы скуёшь?

— Скую.

— А сзади хвост оставлю, долгий, — Дубина провёл ладонью по земле. — Упрётся в брус, в землю ли — вся дурь туда и уйдёт.

— На земле — уйдёт, — сказал я. — А на воде?

Дубина осёкся.

— Это как — на воде?

— А так. Мы её на учан поставим и с воды бить будем. Земли под ней не будет, Дубина. Под ней будет доска, а под доской сажень воды.

Плотник поглядел на меня и лицо у него сделалось скорбное.

— Кормчий, — сказал он. — А ты не хочешь эту свою дуру просто на берегу поставить? Хорошее место найдём, вкопаем…

— Хочу. Только Глеб мимо моего берега плавать не станет, он по всей реке сидит. К нему идти надо.

— Так я и знал, — вздохнул Дубина. — Ладно. Значит, так. Колоду вязать к настилу намертво не выйдет — вырвет с досками. Тут иначе надо. Тут надо, чтоб она подавалась.

— Ну-ка, — сказал я.

Дубина зачесал в бороде.

— Вот гляди. У нас лодку когда к столбу вяжут, её не насмерть тянут — веревку слабину дают, чтоб волной не оборвало. Так и тут. Колоду поставим на брусья, вдоль. Пусть она по этим брусьям назад отскочит на аршин-полтора. А сзади — тяжи и не в доску их вязать, а в кокоры, в самый костяк. Отскочит колода, тяжи натянутся и её задержат.

Он поглядел на нас, проверяя, дошло ли.

— Она как жеребец на привязи. Лягнуть лягнёт, а далеко не ускачет.

Щукарь крякнул и полез вперёд.

— Погодь, — сказал он. — Тяжи в кокоры — это ты правильно смекнул, только у учана кокоры жидкие, он под груз строен, не под этакое лягание. Их усиливать надо. Вот про то я вчера Кормчему и говорил, а он мне — крепи, крепи… — Старик обернулся ко мне с укоризной. — Так бы сразу и сказал, что тебе пушку вязать!

— Дед.

— Ну?

— Я слова «пушка» вслух пока не говорил.

Щукарь поперхнулся, оглянулся по сторонам, будто в пустом распадке кто-то мог подслушать, и понизил голос до сипа:

— Так это… стало быть, оно и зовётся эдак?

— Эдак.

— Пу-ушка, — попробовал Щукарь на язык. — Тьфу. Мягкое какое-то слово. Как пушинка. А оно вон что.

— По-другому и не назовёшь, — сказал я. — Она пущает. Что пустил — то и полетело.

— А и верно, — согласился Дубина. — Пущалка и есть.

— Не пущалка, а пушка. Привыкайте, вам с ней жить.

— Да я лучше с женой, чем с эдакой страстью…

Микула всё это время сидел на бревне и молчал, глядя на чертёж. И вдруг спросил:

— А поворачивать её как?

Все обернулись.

— Вот стоит она у тебя на палубе, — Микула ткнул пальцем. — Лежит в колоде, прихвачена, тяжами держана. А цель-то не стоит на месте, цель по реке ходит. Тебе её наводить надо: то левее, то правее, то нос задрать, то опустить. Как ты этакую тяжесть повернёшь?

Я поглядел на Дубину. Дубина поглядел на меня и заулыбался — понял, что вопрос славный.

— А вот тут, — сказал я, — мы сделаем так. Колода станет не прямо на брусьях, а на кругу.

— На каком таком кругу?

Я стёр ладонью землю и начертил заново — сверху.

— Вот настил. В нём — дубовый шкворень, стоймя. На шкворень надет круг, толстый, из плах. Колода лежит на круге. Толкнул за хвост — весь станок повернулся на шкворне, как жёрнов. Не на много, на полкруга хватит.

— А ежели она на этом кругу и назад скакнёт? — прищурился Микула. — Круг твой и выломает.

— Не выломает, если тяжи вязать не за настил, а за тот же круг. Тогда куда колоду ни поверни — тяжи всегда сзади. Отдача пойдёт в круг, круг — в шкворень, шкворень — в кокоры.

Микула пожевал губами.

— Складно. Только крепить придётся, чтобы не крутануло. — признал он. — А вверх-вниз?

— А вверх-вниз — клином. Под казённую часть суём дубовый клин. Забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился. Мелочь, а бить дальше или ближе будем ею.

Хвощ подал голос от своего валуна:

— Кормчий. Ты, стало быть, для этого нас и брал?

— Для этого. Наводить — не бегать. Наводить — сидеть да глазом мерить.

— Тогда ладно, — Хвощ кивнул. — Я сидеть привычный.

— Кормчий, — Прон поднял руку с култышкой, как ученик. — А клин этот забивать — то моё дело. Мне сподручно: молоток в правой, а держать не надо, клин сам стоит.

— Твоё, — сказал я. — Считай, застолбил.

Прон расплылся в улыбке. Мужик, которому бревно отняло кисть и вместе с ней всю жизнь, только что получил на войне свою должность и сиял так, будто его в бояре произвели.

Дубина между тем уже чертил пальцем, бормоча про кокоры и брусья.

— Кормчий, а размер-то? — спросил он, не поднимая головы. — Мне ж под какую длину жёлоб бить?

— Полтора аршина ствол. С казённой частью выйдет побольше.

Щукарь присвистнул.

— Ничего себе трубочка. Я думал — с локоть.

— С локоть она плюнет и всё, — сказал я. — Зелье горит не вдруг. Ему разгон нужен, покуда оно ядро толкает. Чем длиннее ствол, тем дольше давит и тем дальше улетит. С локтя мы им шагов на полста плюнем — да ещё половина зелья вслед за ядром вылетит несгоревшая. А с полутора аршин достанем, куда надо.

— А весу-то в ней сколько будет? — насторожился Дубина.

— Пудов шесть.

— Шесть! — Дубина сел. — Кормчий, да мы её вчетвером на учан затаскивать будем, надорвёмся!

— Не надорвётесь. Мостки положим, слегами закатим. Не первую тяжесть в жизни двигаешь.

— Так-то оно так… — Дубина покрутил головой. — Шесть пудов. Ох, чую я, наплачемся мы с ней.

От ручья снова подал голос Гнус:

— Кормчий! А вот я всё слушаю и одного не пойму! Вы там трубу куёте, колоды долбите, круги вертите. А зелья-то ей сколько за раз надо? А то мы тут с Бесом мелем-мелем, я уж думаю — на всю жизнь намололи.