Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 49

Я расчистил ногой землю у навеса, взял прут и присел.

— Слушайте. Кто не понял вчера — сегодня поймёт. Мы делаем оружие. Такого нет ни у Глеба, ни у кого на этой реке.

Я провёл на земле две черты. Между ними — третья, поперёк, у самого конца.

— Вот. Железная труба. С одного конца заперта наглухо. Внутрь сыплется наше зелье. Поверх зелья закатывается круглое ядро. Сзади малое отверстие — затравка, туда огонь. Зелье вспыхивает, ему деваться некуда, и оно выплёвывает ядро вперёд. С такой силой, что тому ядру ни борт, ни щит, ни кольчуга не помеха. Летит дальше, чем стрела из лука.

Тишина в распадке стала полная. Даже у ручья перестали греметь ступами.

Микула глядел на мои каракули. Потом медленно поднял голову.

— Кормчий. — Он говорил осторожно, как говорят с больным. — Ты в кузне-то давно бывал? Ты хоть раз видал, что делается, когда в горн вода попадёт? Малая капля — а рвёт так, что углями всю рожу иссечёт. А ты хочешь зелье в железо запереть. Да оно эту твою трубу разорвёт, как гнилую тряпку. И нас с ней.

— Разорвёт, — согласился я.

— Ну вот. — Микула развёл руками. — Сам говоришь.

— Если сделать глупо — разорвёт. Мы сделаем умно.

— Мудрёно ты говоришь, — вступил Архип. Он до сих пор молчал, приглядывался. Мужик был широкий, с обожжённой шеей, и глядел исподлобья. — Я в Заречье шесть лет свой горн держал. Железо знаю. Из полос трубу собрать — оно ладно, бочку и я собрать могу. Только бочка воду держит, а ты в неё огонь льёшь. Огонь в щели пойдёт, Кормчий. Он в любую щель пойдёт, ему всё равно. И вылезет он у нас промеж полос, и порежет нас же нашим железом.

— Про щели после скажу, — сказал я. — Микула, как тебе Архип как мастер?

Кузнец поглядел на Архипа, потом на меня.

— Хороший мастер. Мы вчера поговорили, всё обсудили. Одному мне такое не сковать, а он мастер добрый, — Микула помолчал. — И зуб у него на Лобана и на Устье. Так что молчать ему сподручнее нашего.

— Архип, — я поглядел на нового. — То, что тут услышишь, стоит дороже всего, что у тебя было и что отняли. Проболтаешься — умрёшь, и не от врага, а от своих. Идёшь в дело?

Архип помолчал. Пожевал губами.

— У меня та жизнь и Лобан кузню отняли, — сказал он ровно. — Я с бабой и тремя ртами по паперти ходил и руку тянул, а руки у меня, Кормчий, — он поднял чёрные ладони, в старых ожогах, — вот эти руки. Ими сотни топоров сделаны. — Он опустил их на колени. — Молчать буду. Ты мне только дай эту твою трубу сделать и поглядеть, как она чью-нибудь башку разнесёт. Мне того довольно.

— Довольно, — сказал я. — Тогда слушай, как мы огню щели заткнём.

Я снова присел к чертежу. Стёр ладонью поперечную черту и на её место нарисовал воронку — узким концом назад, широким вперёд.

— Вот жопка нашей трубы. Только это не заглушка и не пробка. Это цельная железная болванка, кованая из одного куска. И внутри неё выбита воронка. Узкой стороной назад, к затравке. Широкой — вперёд, в ствол.

— Это на кой? — нахмурился Микула.

— Скажи мне вот что. Меха твои через что дуют?

— Через сопло. — Кузнец пожал плечами.

— А почему не просто дырой в мешке?

— Дык… — Микула запнулся. — Дык из дыры ветер во все стороны рассеется, а через сопло он в одну точку бьёт, потому и жар держит.

— Вот и тут так же. — Я ткнул прутом в воронку. — Зелье ляжет в неё кучкой. Полыхнёт — а сзади и с боков сплошное железо, деться некуда, вся сила пойдёт вперёд, узким горлом, в одну точку. И бить она будет ядру ровно в задницу, а не куда попало.

Микула смотрел на землю и молчал. Потом присел рядом на корточки. Архип придвинулся с другой стороны.

— А ядро? — тихо спросил Архип. — Ядро-то в трубе болтается. Промеж него и стенки зазор будет, туда огонь и уйдёт, вперёд ядра.

— Не уйдёт. — Я обвёл прутом горло воронки. — Ядро мы льём точно по горлу. Закатили — оно докатилось до конца и село сюда, в горло, как пробка в горлышко. Само себя и заперло. Огню вперёд ходу нет, ходу нет и назад, стало быть, остаётся ему вытолкнуть ядро вон.

Микула поднял на меня глаза и я увидел, как в этих глазах поворачивается кузнецкое соображение.

— Стало быть, — проговорил он, — самое-то страшное давление примет не труба. А болванка эта. Она ж цельная.

— Она и ядро. А полосам достанется малость.

— Ох ты ж… — Микула сел прямо в пыль. — Ох ты ж, Кормчий. Так это ж… это ж выходит…

— Выходит, — сказал я.

Архип за его спиной провёл ладонью по лицу, сверху вниз, будто умылся.

Тут-то до всех остальных и дошло.

— Погоди, — подал голос Ждан от валуна. Хромой сидел, вытянув свою половину ноги, и глядел на чертёж. — Ты, Кормчий, скажи по-простому. Оно как — с человеком-то что будет? Ежели в человека попадёт.

Я подумал, как сказать. И решил не миндальничать — этим людям вранья не надо.

— Ничего не будет, Ждан, — сказал я. — Не будет человека. Ядро в кулак, летит быстрее стрелы. Оно первого разорвёт пополам. Второму, кто за ним стоял, снесёт полтуловища. Третьему ноги. И пойдёт дальше, через весь ряд, пока не выйдет вон из другого борта. Одним ударом — просека. И щит не поможет, и бронь не поможет.

В распадке стало очень тихо. Кто-то из увечных сдавленно выдохнул. Прон разглядывал свою култышку и не поднимал головы. Третьяк со смятой скулой смотрел на меня в упор.

— Просека, — повторил Окунь. Одноглазый потрогал повязку. — В живых людях.

— В живых.

— А они что?

— А они ничего. Стоят и глядят, как их убивают, потому что дотянуться до нас не могут. Мы будем бить с трёхсот шагов, дальше их лучного выстрела.

Щукарь, всё это время молчавший, вдруг перекрестился. Потом, спохватившись, сложил пальцы и тронул оберег под рубахой — на всякий случай, чтобы и тем и другим.

— Боги спаси, — сказал он. — Кормчий, а ты часом не… — Он не договорил.

— Договаривай, дед.

— Да ну тебя. — Щукарь отвернулся. — Скажу — сам испугаюсь.

От ручья послышалось шевеление. Гнус пробрался через кусты, весь в серой пыли, и остановился с ковшом в руке.

— Кормчий, — сказал он не своим голосом. — А эта штука… она тем зельем стрелять будет, которое мы вон там мешаем?

— Тем самым.

Гнус поглядел на свой ковш. Потом на нас. Потом снова на ковш.

— Мужики, — сказал он в кусты. — Бес! Рыжий! Мы, оказывается, не зелье мелем. Мы конец света мелем.

— Мели молча, — донеслось от ручья.

— Да я ж по-хорошему! Я ж думал — горшки кидать. А тут вон оно чего… — Гнус поскрёб затылок. — Кормчий, а можно я потом это… подальше постою, когда стрелять будете? Я, конечно, храбрый, но я храбрый на расстоянии.

— Все подальше постоят, — сказал я. — Кроме тех, кто у неё стоять будет.

И поглядел на увечных.

Хвощ понял. Он всё уже понял, кажется, раньше остальных — сидел на своей подстилке, глядел на чертёж, и лицо у него было спокойное.

— Наше, значит, — сказал он.

— Ваше. Я вам обещал оружие, страшнее которого нет. Вот оно. Теперь глядите на него и решайте ещё раз, пока не поздно.

— А чего решать. — Хвощ пожал плечами. — Ты, Кормчий, одного не учёл. Ты нам страшное показываешь, а мы страшного не боимся. Мы своё отбоялись. — Он кивнул на свои култышки. — Мне вон ноги пилили, я тогда до самого нутра проорался, весь страх выкричал. С тех пор пусто.

— Так и есть, — подтвердил Окунь. — Одно скажи: она правда с трёх сотен шагов бьёт? Чтоб до нас не дотянулись?

— Правда.

— Тогда чего ж, — Окунь усмехнулся половиной рожи. — Всю жизнь до меня дотягивались. Хоть под старость постою, где не достанут.

Прон поднял голову от своей култышки:

— А заряжать её как? Одной рукой-то смогу?

— Сможете, — сказал я. — Для одной такой штуки нужна обслуга человек пять. Каждому будет своё дело, и каждое дело — под ту руку, что осталась. Про то после потолкуем.

Микула поднялся из пыли, отряхнул колени. Взял с земли обрубок полосы, повертел.

— Ладно, — сказал он. — Бес так бес, всё одно на том свете свидимся. Ты мне вот что скажи, Кормчий. Болванку эту, с воронкой, я тебе выкую. А трубу-то? Полосы у нас плоские. Я их вокруг болванки уложу — а они краями сойдутся, серединами разойдутся, и будет у меня не труба, а решето со щелями в палец.