Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 11

Я выждал ровно столько, чтоб тишина стала неловкой, а потом тихо, как о пустяке, обронил:

— Складно поёшь, Завид. Единое купечество, сила, боярам укорот. — Я помолчал. — Только я вчера вечером с Братчиной сидел за одним столом. С теми самыми боярами, кого вы тут костерите.

Гул разом оборвался, будто ножом отрезало.

Завид застыл. Сбыслав приоткрыл рот. Гюрята прищурился недоверчиво.

— С кем ты сидел? — переспросил желчный.

— Со Старшей братчиной. С теми, кто этот город в горсти держит. — Я говорил это с лёгкой улыбкой, глядя им в глаза по-очереди. — Меня позвали — я пошёл и вышел живым, как видите. А вы тут сидите, гордитесь своей силой, и невдомёк вам, что над этой силой вся Братчина посмеивается.

— Врёшь. — Гюрята сказал это, но без прежней твёрдости. Так говорят, когда очень хотят, чтоб собеседник соврал.

Грек рядом фыркнул.

— Врёт он, как же. — Дед покачал головой. — Я, дурни, сам поперву не поверил, а он и меня носом ткнул. Слушайте дальше, не перебивайте.

Я кивнул ему и продолжил.

— Вы выступать начали единым купечеством. Ставра свалили и загордились. А теперь послушайте, зачем боярам вообще нужен был Зуб, который вас по городу гонял и дань тряс. Вы думали, что он просто пёс жадный? — Я качнул головой. — Нет. Зуб был боярской уздой на вас. Как только вы, купцы, начали голову поднимать и роптать погромче, — Зуб тут как тут. Кому рёбра пересчитает, кому лавку спалит или лодку утопит. И порыв ваш гас. Братчина не знала, как с вашим брожением сладить по-тихому, вот и держала при вас злую собаку, чтоб вы боялись да помалкивали.

Купцы слушали, не дыша. Я снова выждал.

— А мы этого пса взяли да зарезали. По вашему же заказу. И вы возликовали — свобода, победа. — Я усмехнулся невесело. — А знаете, что было на другой день? Братчина недосчиталась своей собаки и начала искать, чьих рук дело.

Я обвёл их взглядом.

— И я вам больше скажу — они вышли на вас. Уже знали, потому что на вече вы громче всех орали когда Ставра валили.

Тишина в горнице сделалась вязкой. Сбыслав побелел, рука его с кубком дрогнула.

— Вы уже покойники были, — сказал я тихо. — Приговорённые. Топор над вами висел, а вы и не чуяли — пировали тут, силой своей хвастались. — Я подался вперёд. — Тот топор снял я. В гостях у Братчины сговорился и отвёл его от вас. Оттого вы и живы сегодня и вино тут пьёте.

Завид медленно поставил кубок. Рука у него тряслась.

— Допустим. — Голос у него сел. — Допустим, ты и вправду с ними сидел. Допустим, Зуб был ихний. Но нам-то что теперь? Мы едины. Нас много. Так просто не согнёшь.

— Едины. — Я подался вперёд. — Вот эта вера в вас крепче всего засела. Что вы сами, своим умом, дружно поднялись. — Я фыркнул и издевательски рассмеялся. — Слушай меня, Завид. И вы слушайте, оба. Расскажу вам сейчас, как бы я сам поднял ваше купечество на бояр. С самого начала, по шагам. А вы примерьте — похоже оно на то, что с вами вышло, или нет.

Тишина сгустилась так, что слышно было, как в печи потрескивает полено.

— Первое. — Я загнул палец. — К толпе я бы не пошёл. Толпа труслива, её с места не сдвинешь. Я бы выбрал двоих-троих из ваших же, из уважаемых, к чьему слову прислушиваются и кому верят на слово. Потом я бы тихо перетянул бы их к себе. Может, серебром, может, посулом, или старую обиду разбередил бы да раздул.

Сбыслав заёрзал. Гюрята застыл.

— Второе. Через этих двоих-троих я бы начал сеять раздор. Их голосами говорить стал бы, чтоб шло от своих, от уважаемых. Доколе, братцы, терпеть? Мы город кормим, а власти нам нет. Богатеем, а бояре нас за глотку держат. — Я говорил их же словами, что слышал только что за этим столом. — И повторял бы эти слова раз за разом, пока каждый из вас не решит, что это его родная мысль. Что он сам до неё дошёл.

Желчный Гюрята побледнел ещё сильнее. До него дошло быстрее всех.

— Третье. Я бы дал вам почувствовать силу. Свёл бы вместе, показал, что вас много. Целое купечество объединилось. Чуете задор какой? — я усмехнулся и обвел их взглядом. — Единство пьянит крепче браги. Один человек трусит, а в толпе таких же он герой. И вот вы уже не по углам ропщете, а на вече орёте и кулаками в грудь себя лупите.

— Хватит, — глухо сказал Завид.

Я не остановился.

— Четвёртое. Дождался бы, пока вы полезете на бояр всерьёз. Пока свалите кого — Ставра, к примеру. И обрадуетесь — вот оно! Ещё чуть и победа! А того не поймёте, что это не ваша победа, а мой план вашими руками сделанный. — Я широко осклабился. — А пятое, братцы, самое сладкое. Как расшатаете город, стравите купцов с боярами, доведёте дело до смуты — тут я и приду вашим заступником. Защитником обиженного купечества, вашим же радетелем. По вашему зову войду, чинно и по закону.

Я откинулся на лавке.

— Вот тогда вы и узнаете, что такое настоящая узда. Бояре с их пошлинами вам мёдом покажутся. Потому что боярин — он свой, ему тоже город беречь, ему тут жить. А я новый хозяин и я пришлый. Буду вас доить, покуда не сдохнете. Пошлины втрое задеру. Дань наложу такую, какой деды ваши не видали. А пикнете — так на кол, без разговоров. Вы ж мне уже показали, что бунтовать умеете. Второй раз я вам такого сделать не дам. В зародыше смуту давить буду.

В горнице стояла мёртвая тишина. Трое купцов сидели белые, притихшие, и весь гонор сошёл с них, как позолота с медного колечка.

Волк, что всё это время молчал, шевельнулся на лавке, а потом лениво заговорил, с той спесью, которую боярский сын не спрячет, сколько по лесам ни бегай.

— Верно он вам говорит. — Волк усмехнулся. — Я сам из тех, кого этому с пелёнок учат. Города не всегда мечом берут — мечом дорого да кроваво. Города берут вот так, тихо, чужими руками. Через ваши же глотки. — Он оглядел купцов и покачал головой. — А я на вас гляжу и дивлюсь. Вас режут потихоньку, а вы пляшете да радуетесь. Ещё и поблагодарить норовите того, кто нож точит.

— А кто он? — хрипло выдохнул Завид. — Тот, кто нас… ведёт?

Дозрели.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Знаю, что есть. А кто он — это нам с вами теперь вместе выяснять. Коли жить хотите.

Купцы молчали и глядели на меня снизу вверх, будто это не я к ним пришёл, а они ко мне на поклон.

— Что от нас надо? — выговорил Завид. — Раз уж мы, по-твоему, у тебя на крючке.

— Малого. — Я отставил кубок. — Первое: сидеть тихо. С веча не орать, бояр не задирать, соседей не подзуживать. Каждый ваш крик приближает вас к скорой смерти. Приумолкли — прожили дольше.

Гюрята дёрнулся.

— Так вся ж затея была голос поднять! А ты — молчи?

— Затея ваша была лечь в реку. — Я глянул на него и рыкнул. — Голос поднимете, когда я скажу да куда я скажу, до того сидите тихо. Живой молчун полезнее мёртвого крикуна.

Желчный засопел, но смолчал. Крыть было нечем.

— Второе. — Я обвёл их взглядом. — Мне нужна ваша память. Вспоминайте, все трое кто к вам прибился из новых? Кто заделался вдруг советчиком или другом? Кто на вече рядом становился, в ухо шептал нужные слова?

— Да мало ли кто, — пожал плечами Завид. — Круг тесен. Все друг с другом трутся.

— Я про новых спрашиваю. — Я не отступал. — Прежде вы порознь дрожали, а потом разом сбились в кучу. Кто вас свёл? Само так срастись не может. Думайте.

Купцы примолкли, зашевелили извилинами.

— Радко, — первым сказал Завид. — Гость приезжий, из низовских. Годом раньше объявился. Речистый, всё про единство пел — держитесь, мол, кучей, поодиночке перещёлкают. Складно говорил. Да только он сбоку, не вожак. Присоветует, поддакнет — и в тень.

— Радко твой пустое, — поморщился Гюрята. — А вот Местята-суконник — этот погромче. Он на вече вперёд всех лез и меня подзуживал не раз — чего терпишь, Гюрята, доколе кланяться.

— Местята с Олфером, — вставил грузный Сбыслав, отдуваясь. — Спелись они. Прежде порознь торговали, друг друга терпеть не могли, а с полгода как — не разлей вода. Шепчутся вечно по углам. Я думал, дело какое общее затеяли, торговое.