Речной Князь 5 (СИ) - "Afael" - Страница 10

— Крутится, — признал я. — Дед, а скажи-ка. Из припасов твоих алхимических — что у тебя ещё водится, окромя того, что я уже брал? Чем богат?

Грек оживился пуще прежнего — про своё ремесло он мог говорить часами.

— О, у меня всякого добра хватает! — Он принялся загибать пальцы. — Купорос есть, и зелёный, и синий. Квасцы. Сурьма. Ртуть-живчик, малость. Известь жжёная да негашёная. Сера, само собой, нынче её вдоволь. Селитры запас. Уголь берёзовый. Масла разные, смолы, дёготь. Травы сушёные — этих короба. Купоросное масло варю, едкое, что твой огонь. — Он развёл руками. — Всё, что алхимику потребно. А тебе на что? Опять чего огненное удумал?

— Может, и удумал. — Я не стал раскрывать карт. — Пока не знаю, но ты припасы свои береги, дед, не разбазаривай. Сгодятся ещё. Может, такое сварганим вместе, что весь город ахнет.

Я уже прикидывал в уме. Купорос, сурьма, известь, дёготь. Масла да смолы. Многое из этого само просилось в дело — в дым, в огонь и едкую дрянь, какой тут отродясь не видали. Но это после. Всему свой срок.

— Ну, гляди. — Грек хитро покивал. — С тобой свяжешься — без бороды останешься, спалишь к лешему. Но и без скуки не помрёшь, это точно.

— Не помрёшь, — согласился я и поднялся. — Бывай, дед. Завида с дружками собирай к вечеру — пойдём горлопанов уму-разуму учить. А за Местятой с Олфером я пригляжу особо, чуть позже. Всему свой черёд. Ты ж сиди тихо, носа без моих людей не высовывай.

Грек проводил меня до калитки. Уже у самой двери придержал за рукав.

— Лесной. — Он глянул снизу вверх, и в выцветших глазах его была не то опаска, не то уважение. — Ты только это… выживи. Я к тебе, душегубу, прикипел, кажись. Жалко будет, коли тебя на дно реки спустят.

— Не спустят. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий, дед.

И вышел в туман.

Глава 5

Собрались у Грека, как уговорено, — я, Волк да Бес. Дед уже ждал, накинув поверх рубахи тёплый охабень, и, едва мы вошли, оглядел Волка с Бесом да сплюнул.

— Этих двоих зачем приволок? — Он ткнул пальцем в Волка. — У купчишек моих и без того поджилки трясутся, а ты им эдакого верзилу ведёшь. Он же с лица чисто палач с плахи сбежал.

Волк осклабился.

— Пущай трясутся, — сказал я. — Пуганый лучше слушает.

— Твоя правда. — Грек хмыкнул, замотал платок на шею. — Ну, идём. Только уговор такой, говорить буду сперва я. Этих баранов надо с нужного бока подвести, а то заартачатся.

Шли недолго, сырыми проулками. Дом Завида стоял на купеческом конце. Справный дом, с резным крыльцом и коваными петлями на воротах. В оконцах теплился свет.

А вот пустили нас не сразу.

Холоп потоптался за воротами, ушёл спрашивать, вернулся, снова сгинул. Мы стыли на крыльце. Грек мрачнел с каждым вздохом, желваки под сивой бородой заходили ходуном, и когда засов наконец лязгнул, дед уже кипел, как забытый на углях горшок.

Он ворвался в горницу первым.

— Ну спасибо, Завид! — рявкнул он с порога, не здороваясь. — Уважил так уважил! Я к нему по-людски, сам встречу сладил, а он меня на крыльце студит, будто побирушку у паперти! Ты кого мариновать удумал, борода? Меня⁈ Да я тебя ещё сопляком помню, ты тогда за отцовским прилавком сопли рукавом тёр, а нынче гостей за воротами держишь⁈

За столом сидели трое. Завид во главе. По правую руку грузный Сбыслав, суконщик, с одышкой и тройным подбородком. По левую Гюрята, сухой да желчный, с лицом, будто уксусу хлебнул. Все трое от Грекова напора малость осели.

— Да будет тебе, дед, — поморщился Завид. — Совещались мы. Время нынче такое, всякого пускать боязно.

— Всякого! — Грек всплеснул руками. — Это я тебе всякий⁈ Я, что тебе прошлой зимой мазь от лишая варил, когда у тебя пол-морды слезло, и никому не сболтнул? Всякий⁈ — Он грохнулся на лавку, отдуваясь. — Тьфу. Купцы, мать вашу. Один страх да спесь, а благодарности — с гулькин нос.

Гюрята поджал губы, Сбыслав засопел и отвёл глаза. Завид крякнул, махнул холопу — дверь запри.

— Ладно, не серчай. — Он перевёл взгляд на меня, и цепкость вернулась. — Здрав будь, лесной. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только не пойму одного. Дело мы сделали — Зуб на дне, Ставр повержен. Чего ж не уходишь? Чего встречи ищешь?

Я сел. Волк с Бесом встали за спиной, у стены. Грек ещё пыхтел сбоку, но глазом уже поблёскивал — отвёл душу, теперь слушал.

— Чего гляжу как на татя, хочешь спросить? — Я откинулся. — А вы сами-то, братцы, чего на меня как на татя глядите? Наняли волка, волк дело сделал, а теперь думаете, не укусил бы?

— Осторожничаем, — процедил Гюрята. — Ты человек тёмный. Люди твои по городу шастают. Беспокойно нам.

— Осторожничаете. — Я кивнул. — Дело хорошее. Только сперва одно вам скажу, а после осторожничайте сколько влезет. — Я обвёл их взглядом. — Кто вам Зуба с шеи снял? Я снял. Спаситель ваших шкур перед вами сидит, а вы его на крыльце морозите да татем зовёте.

— Гляди-ка, спаситель. — Завид усмехнулся. — Высоко себя ставишь, лесной.

— Не выше, чем стою. — Я не отвёл взгляда. — Пришёл я не серебро клянчить и не грозить вам, а предупредить. Влезли вы, братцы, в такое, что головы у вас у всех полетят. Оттого и не ушёл. Оттого и кручусь.

Грек рядом крякнул, вставил своё:

— Слушайте, дурни, что человек говорит. Он зря языком не мелет, я его знаю. Коли говорит — полетят головы, стало быть, уже топор точат.

В горнице стало тихо. Завид долго глядел на меня.

— Говори, — сказал он. — Слушаем.

— Волк, Бес, — я кивнул им, — садитесь. Разговор долгий будет, чего у стены торчать.

Волк отлепился от стены, обошёл стол и сел так, чтоб видеть дверь. Купцы, с настороженностью, проводили его глазами. Здоровая, страшная туша умащивалась на лавке рядом, и от неё им было явно не по себе. Бес пристроился поодаль.

Я дождался, пока все устроятся, а потом зашёл издалека.

— Дом у тебя добрый, Завид. — Я оглядел горницу, резные лавки, серебро на поставце. — Крепкий дом, богатый. Видать, торговля идёт.

— Идёт помаленьку, — буркнул Завид, не понимая, к чему я клоню.

— Помаленьку. — Я кивнул. — А могла бы и не помаленьку, кабы не мыто на каждом углу. Так ведь? — Я глянул на него в упор. — Мы когда пришли, тоже платили каждому встречному-поперечному. Сколько ты боярам за год отдаёшь, Завид? С такого-то оборота? Небось на этот дом ещё один такой набежит.

Завид поджал губы. Промолчал, но по лицу я видел — задел.

А вот Гюрята смолчать не сумел. У таких, желчных, обида всегда ближе к языку, чем осторожность.

— Ещё один? — Он желчно усмехнулся. — Да два! Мыто на въезд, мыто на вывоз, за место на торгу мыто. Спроси, куда серебро идёт? В боярский сундук, вот куда. А нам что? Кланяйся да помалкивай.

— Помалкивай, — повторил я задумчиво. — А если не помолчишь?

— А если не помолчишь — укоротят. — Гюрята подался вперёд, его понесло. — У них ведь и суд куплен, и вече в кулаке. Прав ты аль виноват — коли боярину поперёк встал, всё, твоя вина. Так и живём. Город кормим, серебро в него льём, а власти нам — шиш да кукиш.

Сбыслав засопел, побагровел и тоже не утерпел:

— И ведь молчали годами. Терпели. — Он отёр лоб. — А доколе терпеть-то?

Пошло-поехало. Я только чуть приоткрыл им дверь, а обида, что копилась годами, полилась сама, через край. Они перебивали друг друга, распалялись. Про поборы, про боярскую гордыню и тяжёлую купеческую долю. Я слушал, кивал, изредка подбрасывал словцо — не спорил, а поддакивал, подливал масла в огонь. Пусть выговорятся до дна. Чем выше человек взберётся на своей правоте, тем звонче с неё падать.

Завид держался дольше прочих, но под конец и его прорвало.

— Ты пойми, лесной. — Он подался вперёд, борода встопорщилась. — Прежде мы врозь были. Каждый в своей норе дрожал. А нынче сговорились, всем купечеством и бояре это сразу почуяли, присмирели малость. Мы теперь сила. С нами считаться придётся.

Сбыслав с Гюрятой одобрительно загудели. Кто-то стукнул кубком о стол.