Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 21

— Господин Громыко, давайте говорить откровенно, — слегка пригубив вино, Шеель наклонился к советскому министру. — Ваш посол и этот его политический советник… Басов, кажется? Буквально оккупировали все каналы связи с аппаратом канцлера. Шагу не дают ступить моим людям из МИДа, общаясь напрямую с Баром за моей спиной.

Громыко даже не повернул головы. Он аккуратно разгладил тыльной стороной ладони край белоснежной салфетки и лишь после этого посмотрел на Шееля своим фирменным, парализующим взглядом.

— Господин министр, — ровно, без единой эмоции произнес Андрей Андреевич. — Алексей Федорович Истомин и Константин Иванович Басов выполняют директивы Политбюро. Если бы они не искали любые доступные способы реализовать стремление наших стран к миру и сотрудничеству, Московский договор так и остался бы стопкой исписанной бумаги. Кто-то должен сглаживать углы. Да и вам это выгодно. Оппозиция и пресса палят по канцлеру, не призывая вас к ответственности. Разве это плохо?

Шеель задумался над словами «Мистера Нет». В них был резон, но крылась и скрытая угроза. Выпустив из рук инструменты контроля, главным из которых была информированность, министр рисковал потерять кресло. Это обстоятельство в последнее время серьезно его беспокоило. Шеель подозревал, что Эгон Бар метит на его место.

— И все равно, я не согласен, МИД должен быть в курсе всего процесса, а не питаться обрезками со стола Бара, — упрямо заметил немец. — У меня складывается впечатление, что ваши люди в Бонне приближаются к опасной черте…

Громыко посмотрел на немецкого коллегу с легким, едва заметным сожалением. Он слишком хорошо знал внутренние расклады в боннской коалиции и то, как сильно Шеель ревнует канцлера к его внешнеполитическим триумфам.

— Вальтер, вы путаете ведомственное соперничество с государственной необходимостью, — веско ответил Громыко. Как обычно, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Новая восточная политика — слишком хрупкая конструкция, чтобы допускать туда широкую коалицию чиновников, каждый из которых пытается выслужиться перед своей партией. Посольство действует эффективно. Если у вашего министерства есть претензии к качеству его работы, изложите их канцлеру Брандту.

— О, вы прекрасно знаете, что Вилли сейчас слушает только тех, кто обещает ему быстрый прорыв, — Шеель сделал вид, что увлеченно изучает поданный десерт, но его глаза сузились. — Вы искусно создаете иллюзию, будто без Громыко этот мост между Востоком и Западом рухнет как карточный домик. Но помните, Андрей, кресло главного дипломата легко теряют те, кто начинает считать себя умнее всей государственной машины. В Бонне хрупкое равновесие. Моя партия формирует эту коалицию, и я не позволю советскому МИДу штамповать соглашения за моей спиной.

Громыко взял бокал с водой и повернулся к Шеелю:

— Стратегическое видение, господин министр, заключается в том, чтобы немецкие трубы как можно скорее легли в советскую землю, а советский газ пошел в немецкую индустрию. И если для этого моим людям нужно контролировать каждый шаг, они будут это делать. Мое влияние вас беспокоить не должно. Беспокойтесь о том, чтобы ваши амбиции не помешали федеральному канцлеру подписывать исторические соглашения. А теперь давайте улыбнемся репортерам — они на нас смотрят.

Шеель тяжело вздохнул. На секунду показалось, что он готов нарушить протокол, но многолетняя выучка взяла верх. Он натянул дежурную улыбку и слегка приподнял бокал навстречу Громыко, процедив сквозь зубы:

— Подписать — полдела. Посмотрим, как ваше соглашение пройдет парламент! У нас единогласно не голосуют!

— За миллиарды голосуют везде! — усмехнулся Громыко.

Глава 9

ГЛАВА 9

ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

Когда Андрей Громыко утверждал, что за миллиарды голосуют все, он прекрасно понимал разницу между Востоком и Западом. В Бонне политики заглядывали в глаза избирателям, отчаянно сражаясь за каждый голос в стенах Бундестага. В Москве все решала воля партии. Леонид Брежнев и его сторонники, мечтавшие о прорыве сквозь железный занавес, разыграли карту международной разрядки как по нотам. Они вовремя подстраховались: утвердили на партийном съезде «Программу мира», густо пересыпав ее отсылками к Ленину. Этот идеологический щит давал Брежневу абсолютную свободу действий. Теперь за его спиной стоял монолит советского народа, стран соцлагеря и намерение восстановить справедливость по отношению к СССР на мировой арене.

Дипломатическая машина Кремля включила предельную скорость. Начало семидесятых обернулось чередой важных свершений. Пока европейские столицы изучали пражскую Декларацию о мире, советские дипломаты уже скрепляли подписями союзы с Каиром, Багдадом, Дели и Анкарой. Настойчивая идея Москвы созвать Общеевропейское совещание по безопасности из утопии превращалась в реальность. Железный занавес приподнялся — в СССР прилетали Брандт, Помпиду, Никсон. Мир, еще вчера балансировавший на грани уничтожения, вдруг задышал свободнее: со дна морей и океанов убирали ядерные боеголовки, а склады с бактериологическим оружием наконец приговорили к уничтожению.

Политический ландшафт планеты менялся на глазах. Настоящая сенсация грянула в Москве, где Брежнев и Никсон ограничили гонку вооружений первыми соглашениями по ПРО и стратегическим ракетам. Люди выдохнули с облегчением, когда две сверхдержавы официально признали: в ядерный век у человечества просто нет другого выхода, кроме мирного сосуществования. Когда этот манифест здравого смысла безоговорочно поддержали в ООН, стало ясно — холодная война отступает.

Публично в СССР нигде не акцентировалась экономическая необходимость, которая подтолкнула Москву на подобные шаги. Советские газеты писали о «спасении человечества» и «торжестве ленинских идей». В ФРГ все было наоборот. Бонн демонстративно выставлял напоказ сухой прагматизм: немецкие обыватели читали в утренней прессе о тысячах новых рабочих мест и дешевом советском газе.

Однако в то, что этот союз по расчету когда-нибудь разрушит Берлинскую стену и объединит Германию — верили всего два человека на планете. Сам Вилли Брандт и его верный соратник Эгон Бар. И не существовало экономических издержек, на которые не пошли бы эти двое.

Имея за спиной такой существенный запас сделанного, Брежнев чувствовал себя в Бонне как рыба в воде.

Около парадного подъезда резиденции Петерсберг замерло новенькое спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC. Машина бесстыже сверкала на солнце глубоким, насыщенным сине-голубым металликом. Хищный силуэт кузова C107, вытянутый капот, под которым скрывался мощный 4,5-литровый инжекторный двигатель V8 мощностью в 225 лошадиных сил, и хромированная трехлучевая звезда на радиаторной решетке — все это выглядело как инопланетный корабль. Особенно в сравнении с привычными советскими «Волгами» и народными «Ладами». Линии автомобиля сочетали в себе инженерную строгость и необузданную, спортивную агрессию.

Глаза Брежнева вспыхнули. Он преобразился в секунду. Один из самых могущественных людей на планете сейчас напоминал мальчишку, которому посреди скучного урока под партой показали заветную игрушку. Забыв о дипломатическом этикете и протокольной важности, Леонид Ильич сделал три быстрых шага вперед.

— Ох ты… — вырвалось у Генсека. Эта реплика была понятна немцам без всякого перевода.

Брежнев подошел к автомобилю, ласково, почти интимно провел ладонью по полированному крылу. Металл под пальцами был живым и теплым от майского солнца. Он жадно заглянул в салон — оттуда пахнуло дорогой кожей и тем неуловимым, пьянящим ароматом «абсолютно новой машины», который сводит с ума любого заядлого водителя.

— Господин Генеральный секретарь, — отставший на шаг Брандт мягко улыбнулся. Его голос, низкий и хрипловатый, выражал крайнюю степень удовлетворенности. — Мы с вами уже много сделали и нам предстоит еще больше. Но мне бы хотелось, чтобы у вас осталось по-настоящему осязаемое впечатление о Германии. Мы в Бонне прекрасно знаем вашу страсть. И от имени правительства Федеративной Республики я рад преподнести вам этот подарок — скромное воплощение лучших достижений немецких инженеров.