Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 20

«Вот черт!» — с досадой подумал советник. А потом неожиданно обрадовался, решив, что эта спонтанная отсрочка поможет ему лучше подготовиться к беседе с дедом.

Стоя у высокой мраморной колонны, Стрелец рассеянно наблюдал за происходящим в банкетном зале. Там как раз во всю шла фотосессия. Корреспонденты советских и немецких газет, допущенные в журналистский пул первых лиц, без устали щелкали затворами своих новомодных фотоаппаратов. Было видно, что и Генсек, и канцлер довольны и с удовольствием купаются в лучах славы. Для обоих эта встреча имела не только большое государственное, но и личное значение.

Леонид Ильич думал о том, что три года назад принял верное решение, сделав ставку на Германию. Идеологические противники оказались не готовы к такому парадоксальному шагу советского лидера. Канцлер Брандт чутко уловил скрытый потенциал перспективного сближения двух стран. Другой составляющей успеха стало то, что обе стороны сумели действовать быстро, без оглядки на стереотипы и идеологические догмы. К тому моменту, как остальные игроки опомнились, Московский договор уже был подписан. Брежнев по праву считал это своей личной исторической заслугой.

Он внимательно относился к тому, что говорил Косыгин, и понимал: советская экономика требует серьезных реформ. Однако пробить эти изменения через Политбюро не получалось. Слишком рьяно товарищи по партии придерживались догм марксизма-ленинизма. Хотя, по большому счету, классики описывали, как пролетариату взять власть и как ее удержать, в том числе заигрывая с национальным вопросом. А вот как сделать трудящихся довольными и счастливыми — оставалось загадкой.

Брежнев понимал, что советский человек, как никто другой, заслужил достойную жизнь. Но экономические возможности страны были на пределе, а разрешить мелкую частную инициативу по примеру поляков он не решался. Не столько из-за нехватки власти, сколько потому, что сам искренне не понимал, зачем это нужно и не приведет ли к бунту.

Поэтому концепция кремлевского лидера базировалась на наполнении плановой экономики немецкими деньгами с последующим ростом уровня жизни за этот счет. Генсек был уверен: сейчас главное — выиграть время, а там решение найдется. Председатель КГБ Андропов поддерживал Леонида Ильича, правда, настаивал на том, что стоит слегка подкрутить гайки и подтянуть трудовую дисциплину. Брежнев давить не хотел. Он сам любил жизнь и свято верил в то, что каждый советский человек, помимо права на труд, имеет право на отдых.

Канцлер Брандт исходил из собственных целей и видения будущего. К семьдесят третьему году стало очевидно: экономика послевоенной Германии имеет все шансы стать локомотивом Европы. Но для этого нужны были дешевые энергоресурсы и снижение уровня американского присутствия в стране. Получалось, что самую большую цену за Победу во Второй мировой войне заплатили русские, а основные бенефиты получили США. Не то чтобы Вилли Брандт выступал борцом за высшую справедливость, но в этом перекосе он видел шанс вернуть своей стране субъектность. Поэтому, получив сигнал из Кремля, он не раздумывал. Дешевый русский газ спасет не только Германию, но и всю Западную Европу.

Однако канцлер Брандт не был бы собой, если бы не думал о вечном. Пусть и заслуженно, но разделенный на два государства немецкий народ должен был объединиться. Решить этот вопрос можно было лишь двумя путями: либо войной, любо дружбой. Воевать с Советским Союзом — да и вообще с кем-либо — Брандт не хотел. По всему выходило, что надо дружить, добиваться изменений через сближение. Не только оппозиция, но даже его соратники по Социал-демократической партии не верили в такую возможность, а он ее создавал.

Наконец публичная часть мероприятия закончилась, и прессу попросили удалиться. Официальный ужин плавно переходил в ту стадию, когда протокольное напряжение первых минут уступает место контролируемому государственному гостеприимству. Официанты в белых перчатках, двигаясь бесшумно и синхронно, убирали тарелки после закусок. На смену рейнскому судаку с рислингом пришло главное блюдо вечера — седло косули с можжевеловым соусом и молодой спаржей. В бокалы гостей полилось густое, почти черное в свете хрустальных люстр немецкое пино-нуар, специально отобранное для этого случая на винодельне Meyer-Näkel в долине Ар. Ценителям французских вин предлагали Château Mouton Rothschild.

Леонид Ильич Брежнев, занимавший центральное место за столом — напротив канцлера, благодушно оглядывал зал. Он любил такие приемы: с хорошей кухней, дорогим табаком и уважительным, почти подобострастным вниманием со стороны вчерашних идеологических противников. Разговор, благодаря виртуозной работе переводчика Виктора Суходрева, тек легко и непринужденно.

— Прекрасная дичь, господин канцлер, — произнес Брежнев, слегка наклонившись к Вилли Брандту и указывая прибором на тарелку. — У нас в Завидово, конечно, не хуже, но немецкие повара знают толк в соусах. Надо бы нашему шеф-повару рецепт передать. Отстает!

Брандт признательно улыбнулся, в его глазах мелькнуло удовлетворение. Канцлер знал, что Брежнев — страстный охотник — понимает толк в дичи. Идею с соусами Брандту вовремя подсказала Рут, оставалось лишь исполнить все на высшем уровне. И, как оказалось, супруга была права.

— Для нас большая честь, Леонид Ильич, что рейнская кухня пришлась вам по вкусу, — негромко произнесла Рут, сидевшая рядом с Генсеком. — Рецепт будет у вашего адъютанта еще до окончания визита. Надеюсь, что и во всем остальном ваши впечатления останутся на самом высоком уровне. Особенно в том, что касается экономики.

Генсек одобрительно хмыкнул. Тема экономики была для него ключевой, хотя он и предпочитал обсуждать ее в общем — широкими мазками, предоставляя работу с цифрами руководителям отраслевых министерств.

Чуть левее оживленно дискутировали министр внешней торговли СССР Николай Патоличев и федеральный министр экономики Ханс Фридерихс.

— Мы берем на себя серьезные обязательства, Ханс, — негромко говорил Патоличев, отодвигая бокал. — Но и вы должны понимать: трубы нужны нам к началу строительного сезона. Ждать одобрения в ваших банковских консорциумах до следующего лета мы не можем.

Фридерихс, молодой и амбициозный технократ, аккуратно промокнул губы салфеткой и отрицательно покачал головой:

— Господин Патоличев, вы требуете фиксированный процент на десять лет вперед. В условиях нынешней инфляции на Западе это огромный риск для наших консорциумов. Нам нужны дополнительные государственные гарантии с вашей стороны. Либо… уступки по цене на сам газ.

— Мы гарантируем вам поставки по фиксированной цене на десять лет вперед, — заметил советский министр. — Вы полагаете, это не гарантия? Сколько будет стоить энергия через десять лет? Да что через десять — через пять! Вы понимаете, какие условия мы даем Германии? И больше никому! Ни-ко-му! В конце концов, это новые рабочие места для ваших избирателей! Вы ведь зависите от них.

— Мы очень ценим ваш подход, но банкиры — черви бумажные, — Фридерихс развел руками. — Под каждый пфенниг им нужна бумажка с гарантией. К сожалению, от меня здесь зависит не все. Наше правительство не выделяет средства напрямую, оно лишь создает условия для кредитования. Но со своей стороны я делаю все возможное, чтобы поддержать проект «газ в обмен на трубы». Считайте меня вашим самым искренним сторонником в правительстве Федеративной Республики.

— Мы хотим ускорить модернизацию и поэтому нуждаемся в дополнительных средствах, в том числе для реформ в легкой промышленности, — Патоличев сослался на идеи Дамбицкого, который накануне делился планами технологической революции в швейном производстве.

— Я постараюсь надавить на банкиров, но мои возможности не безграничны, — уходил от конкретного ответа Фридерихс.

На другом конце стола, где разместились министры иностранных дел, атмосфера была далеко не такой благодушной. И хотя Андрей Андреевич Громыко и его немецкий коллега Вальтер Шеель сохраняли безупречные дипломатические манеры, между ними шел напряженный диалог, не предназначенный для посторонних ушей.