Делец (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 24

Анна Францевна откинула тисненую обложку. Внутри лежал составленный убористым почерком список — те самые благородные господа, фабриканты и купцы, которым мы рассылали проект реорганизации приюта.

— Знаете, что меня больше всего возмутило, Арсений? — Она провела тонким наманикюренным пальцем по строчкам. — Как рассказал Владимир Феофилактович, они даже не удосужились прислать вежливый отказ.

Я чуть подался вперед, с искренним восхищением наблюдая за тем, как светская львица превращается в хладнокровного палача.

— Вот, идеальный кандидат для первой порки. — Ноготь Анны Францевны хищно впился в бумагу. — Купец второй гильдии Игнатий Хромов. Денег куры не клюют. При этом наш Игнатий третью неделю кряду спускает тысячи рублей на французских шансонеток в отдельных кабинетах рестораций на Крестовском. Поит их шампанским прямо из туфелек.

— Вполне, и не так высоко сидит, — одобрительно кивнул я, мгновенно оценив калибр. — Газетчики и простой люд обожают считать чужие деньги. Читатели будут брызгать слюной, представляя голодных сирот на фоне француженок в кружевах. Кто следующий?

Ее палец скользнул ниже по списку.

— О, а это будет настоящий фурор. Барон фон Шталь. Председатель столичного комитета по общественной нравственности. Вдумайтесь только в титул! Публично, с кафедры, читает лекции о падении нравов.

Она презрительно скривила губы и в этот момент стала пугающе похожа на хищную птицу.

— А на деле по уши в карточных долгах в Императорском яхт-клубе. И тайно содержит молоденькую балерину из кордебалета на Офицерской. Разумеется, оплачивая ее бриллианты из казенных средств, выделенных на его же комитет.

Я не сдержал кривой усмешки.

— Нравственность нынче обходится недешево. Это просто бриллиант для желтой прессы, Анна Францевна. Барона сожрут с потрохами, от него даже пуговиц не останется.

— И поделом, — отрезала тайная советница. — И, для ровного счета, добавим немного голубой крови, чтобы в салонах не расслаблялись. Княгиня Белозерская. Строит из себя образец христианского смирения и долга. При этом сама княгиня на прошлой неделе в глубокой тайне заложила фамильное серебро и жемчуг ростовщикам на Гороховой.

Мои брови поползли вверх. Сдавать в ломбард фамильные ценности для аристократии — это позор несмываемый.

— Зачем?

— Чтобы покрыть картежные долги своего непутевого сынка в гвардии, иначе его бы с позором вышвырнули из полка. На сирот у княгини денег нет, они ниже ее достоинства. Зато на баккару для великовозрастного идиота — пожалуйста.

Я откинулся на спинку стула, складывая в голове этот безупречный пасьянс.

— Трое. Купец, чиновник и светская львица, — подытожил я. — Никто не сможет сказать, что пресса предвзята. Достанется всем. На первое время хватит с лихвой.

Она удовлетворенно захлопнула папку.

— Как только их разорвут, остальные очень быстро поймут намек. А если не поймут, мы продолжим. А там дойдет дело и до генерала, — протянула Анна Францевна. — Арсений, — ее голос вновь обрел ледяную светскую размеренность. — Я сама подберу для вас штат учителей. Искать буду лучших, чтобы не тратить мое время и ваши скромные задатки впустую. Как только всё будет готово, Степан приедет за вами в приют. Режим будет строгим. Опоздания и уличные привычки я терпеть не намерена.

— Как прикажете, Анна Францевна. Буду грызть гранит от забора и до обеда. — Я послушно склонил голову. А затем, выдержав паузу, добавил уже совершенно другим, деловым тоном: — А пока вы занимаетесь педагогами, я возьму на себя газетчиков.

Она барственно кивнула.

— У меня есть на примете нужные люди, — пояснил я, спокойно глядя ей в глаза. — Голодные писаки из тех, что за лишний рубль кого угодно пропесочат, не то что зажравшегося барона. Всё пройдет без лишнего шума, и ни одна собака не свяжет эту грязь с вашим благородным именем или приютом.

Тайная советница долго смотрела на меня. В ее глазах смешались недоверие и искреннее уважение к моей хватке.

Она коротко, одобрительно хмыкнула. Щелкнула серебряной застежкой изящного бархатного ридикюля, лежавшего на краю стола. Ее тонкие пальцы извлекли на свет божий хрустящую, абсолютно новенькую пятидесятирублевую ассигнацию.

Анна Францевна небрежно, двумя пальцами двинула купюру по гладкой скатерти в мою сторону.

— Постарайтесь, чтобы было громко.

Я не стал ломаться, изображать ложную скромность или бросаться ей в ноги с благодарностями. С достоинством кивнул, взял хрустящую бумажку и спокойно убрал ее во внутренний карман.

— Уже скоро сможете читать выпуски, Анна Францевна. Вам понравится.

Через пять минут тяжелые дубовые двери особняка с глухим стуком закрылись за моей спиной.

Только оказавшись на улице, я позволил себе расслабиться. Плечи, которые я всё это время держал идеально ровно, разом опустились. Я шумно, с присвистом выдохнул. Провел ладонью по лицу и стер холодную испарину, проступившую на лбу.

Морозный ветер с Невы ударил в грудь, но я его почти не почувствовал. Напряжение понемногу отпускало, оставляя после себя сосущую пустоту под ложечкой.

— Не женщина, а каток… — сипло пробормотал я себе под нос, глядя на кованую ограду особняка. — И мне с ней еще дела вести.

Глава 13

Я тяжело вздохнул, сунув в карманы пальто руки. Мы еще повоюем и с латынью, и пансионом

— Извозчик! — рявкнул я, вскидывая руку.

Ко мне тут же подкатил облезлый экипаж на полозьях. Возница, замотанный в такое количество тряпья, что напоминал перекатывающийся стог сена, подозрительно осмотрел мой прикид.

— На Охту, — я запрыгнул на жесткое сиденье, не дожидаясь приглашения. — Гони с ветерком, полтиной не обижу.

— Это мы могем! Но-о, родимая! — прохрипел мужик, и кобыла, вильнув тощим задом, потянула нас прочь от Литейного.

Петербург кипел. Пахло дымом из тысяч печных труб, конским навозом и сыростью, которая пробирала до самых костей, не смотря на морозец.

На углу Пантелеймоновской двое здоровенных татар-дворников в белых фартуках яростно лупили метлами ковер прямо на тротуаре. Они подняли такую тучу вековой пыли, что проходящий мимо франт в цилиндре зашелся удушливым кашлем и выронил трость прямо в конскую лепешку. Дворники даже не обернулись, продолжая выбивать дурь из ковра.

Чуть дальше, у закрытой лавки, гудела толпа. Рыжий, разбитной лоточник с бегающими глазами предлагал целебный барсучий деготь от всех телесных и душевных скорбей. Прямо на моих глазах какая-то сухонькая бабка купила мутный пузырек, немедленно его откупорила и, истово перекрестившись, мазнула себе лоб.

— Помогает, милок? — прошамкала она.

— Мертвого подымет, и бесы стороной обойдут! — радостно и абсолютно честно оскалился рыжий, пряча медяк в карман.

Бабка довольно закивала.

Мы проезжали мимо замерзшей Фонтанки. Лед превратился в широкую бесплатную дорогу, по которой черными точками сновал рабочий люд. Кто-то тащил санки с дровами, кто-то просто скользил.

На одном из перекрёстков пролетка застряла, попав в местную дорожную пробку. Ломовой извозчик с телегой, нагруженной огромными глыбами льда, намертво сцепился колесами со щегольской каретой, из окна которой высунулся красный как рак чиновник и визгливо орал:

— Сгною! В Сибирь! Морда!

На что ломовой мужик, флегматично почесывая бороду рукавицей, басил на всю улицу:

— Дык большая она. Поди и там люди живут, не сумлевайтесь.

— Стоой! — крикнул я своему вознице, спрыгивая в хрустящий снег. — Дальше пешком дойду. Держи свой полтинник.

И я зашагал вперед. На ходу поднимая воротник.

Шагать по рыхлому снегу было тем еще удовольствием. Охтинский мост встретил пронизывающим ветром. Колючий порыв с ходу ударил в лицо. Пришлось плотнее запахнуть пальто и вжать голову в плечи.

За мостом парадная столица закончилась. Я решил срезать, и двинулся через путаный лабиринт, складов и кривой застройки сараями.