Сказки. Без молочных рек и кисельных берегов - Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Страница 1

Михаил Салтыков-Щедрин

Сказки. Без молочных рек и кисельных берегов

Серия «Русская культура»

Составитель, автор вступительной статьи и комментариев Е.Н. Строганова

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ

Выпуск осуществлен при финансовой поддержке Департамента средств массовой информации и рекламы города Москвы

© Строганова Е.Н., сост., подготовка текста, вступит, статья, комментарии, 2026

© ООО ТД «Белый город», 2026

Не то сказка, не то быль

В 2012 году, когда обсуждались изменения в школьной программе по литературе, корреспонденты журнала «Большой город» (Москва) задали вопрос 600 старшеклассникам и студентам, кого из писателей следовало бы исключить из учебной программы. М.Е. Салтыков в этом списке оказался на шестом месте, и мотивировки были самые разные. Одна из школьниц написала: «…ЭТО “сказками” называть нечестно»[1]. С таким суждением можно было бы согласиться, если не учитывать одно важное обстоятельство, а именно – условность жанровых обозначений. Л.Н. Толстой, отвечая на недоумения по поводу «Войны и мира», писал: «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. “Война и мир” есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от “Мертвых душ” Гоголя и до “Мертвого Дома” Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести»[2]. Так писатель провозглашал приоритет творческой свободы и независимость художника от жанровых канонов и предписаний. Именно с этих позиций надо подходить и к сказкам М.Е. Салтыкова (Н. Щедрина).

Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской (ныне Московской) губернии и был шестым ребенком в семье Евграфа Васильевича и Ольги Михайловны Салтыковых. При крепостном праве важной стороной жизни любой помещичьей семьи были взаимоотношения с крестьянами. Господа Салтыковы не проявляли особых жестокостей в отношении своих крестьян, но они безраздельно владели и распоряжались принадлежавшей им «крещеной собственностью», устраивая жизнь бесправных людей по своему усмотрению. Эта атмосфера рабства, в которой прошли ранние годы Михаила Салтыкова, во многом определила идейные настроения писателя, который, по его собственным словам, «вырос на лоне крепостного права, вскормлен молоком крепостной кормилицы, воспитан крепостными мамками и, наконец, обучен грамоте крепостным грамотеем» (16–2, с. 28)[3]

Михаилу Салтыкову было десять лет, когда он покинул родительский дом и поступил «полным пансионером» (на полное казенное обеспечение) в третий класс Московского Дворянского института, откуда через два года «за отличие в науках» был переведен в Царскосельский (впоследствии Александровский) лицей. Позднее Салтыков, говоря о «тяжелых годах», проведенных в этих привилегированных учебных заведениях, с горечью вспомнит свое положение небогатого и незнатного казеннокоштного воспитанника[4], у которого «не было ни собственного мундира, ни собственной шинели с бобровым воротником», который умывался «казенным мылом» и ел «казенную говядину» (10, с. 628–629).

В лицее, где существовал культ Пушкина, на каждом курсе выбирался свой «продолжатель Пушкина» из числа тех, кто отличался особыми литературными дарованиями. Таким «продолжателем» считался и Салтыков, который «уже в 1-м классе почувствовал решительное влечение к литературе» (17, с. 469). Преследуемый гувернерами и учителем, он не переставал писать стихи и даже печатал их в журналах. Первое его опубликованное стихотворение называлось «Лира» (1841), здесь он, разворачивая известную пушкинскую формулу «Старик Державин нас заметил / И, в гроб сходя, благословил», в возвышенных тонах изображал передачу поэтической эстафеты от Державина к Пушкину.

Ко времени окончания лицея Салтыков серьезно думал о литературной карьере, но, как казеннокоштный воспитанник, должен был провести шесть лет на государственной службе. В августе 1844 года он поступает на службу в Канцелярию военного министерства (в сатирических произведениях писателя – «департамент Побед и Одолений»), где два года служит без жалованья сверхштатным чиновником, а в 1846-м получает штатную должность помощника секретаря. Истинные его интересы по-прежнему были связаны с литературой.

В юношеские годы получили поддержку не осознанные ранее демократические настроения Салтыкова. Ему оказались близки идеи социальной справедливости, с которыми он знакомился, читая журналы и книги, о которых узнавал, общаясь с другими молодыми людьми, ненавидевшими рабство и унижение человеческого достоинства. Позже он назовет имена своих идейных наставников, и в первую очередь В.Г. Белинского, статьями которого зачитывался еще в лицее. В кругу близких по духу и убеждениям молодых людей, посещая «пятницы» своего соученика по лицею Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского, в беседах с Валерианом Николаевичем Майковым и Владимиром Алексеевичем Милютиным Салтыков приобщался к новейшим экономическим теориям и социальным учениям, в частности к идеям утопического социализма Сен-Симона, Кабе, Фурье. На молодого Салтыкова, как и на многих его современников, огромное воздействие оказали романы Жорж Санд, в которых ярко и страстно были воплощены эти идеи. Об увлечении французской литературой он позднее писал: «Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что “золотой век” находится не позади, а впереди нас…» (14, с. 112).

Однако Салтыков принимал не столько конкретную программу, сколько общий пафос социально-утопических теорий. Система Фурье, например, не устраивала его жесткой регламентированностью и попыткой в мелочах расчислить будущую жизнь. Об этом он напишет в отзыве на роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?», отмечая «некоторую произвольную регламентацию подробностей <…> для предугадания и изображения которых действительность не представляет еще достаточных оснований» (6, с. 324).

В первые послелицейские годы Салтыков обращается к прозе. Его дебютные повести «Противоречия» и «Запутанное дело» были написаны одна за другой в 1847–1848 годах. Знаменательны названия этих произведений, выявляющие диссонансы социальной жизни и – соответственно – мироощущения человека. Прозаик Салтыков, усвоив эстетические постулаты «натуральной школы», показывает, что психология и поведение человека обусловлены обстоятельствами жизни. Такой социальный детерминизм и в дальнейшем будет свойствен его произведениям, но с одной важной поправкой. Салтыков не считал справедливой формулу «среда заела», так как понимал, что среда – лишь одно из обстоятельств и не менее важную роль в самоопределении личности играют внутренние установки, побуждения и потребности, которые не исчерпываются внешними влияниями. В конечном счете сам человек ответствен за все, что происходит с ним, и особенно это касается представителей высшего сословия, людей культуры, которых и образование, и образ жизни, и род занятий обязывают сознательно относиться к жизни своей и общей.