Преданная. Любовь и долг (СИ) - Султан Лия - Страница 29

— Как интересно, — хихикает она. — Папа мне сейчас тоже так говорит.

Ах, дорогая, твой папа… Твой папа сыграл не последнюю роль и в моей судьбе.

Я замечаю, как её телефон вибрирует снова и снова. Сначала она отмахивается, потом бросает взгляд на экран и хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Всё в порядке? — осторожно спрашиваю я.

Аяла поднимает на меня глаза и несколько секунд думает, стоит ли мне говорить.

— Это моя мама, — признаётся она. — Она узнала, что я выхожу замуж. Хочет приехать на свадьбу.

Я молчу, ожидая продолжения, потому что в голосе Аялы нет радости.

— Но есть одно «но», я так понимаю?

Аяла откладывает телефон и задумчиво смотрит в окно.

— Она давно живёт за границей. В Греции, — она переводит взгляд на меня. — Папа щедро заплатил ей, чтобы она отдала меня и уехала. Там она вышла замуж. Мы виделись пару раз, когда я училась в Лондоне. Но мы с ней не близки.

Она произносит эти слова так, будто говорит о погоде. Но я вижу, как побелели её пальцы, сжимающие стакан с лимонадом.

— Прости, — произношу осторожно. — Я понимаю, это не моё дело. Но что случилось? Почему ты не росла с мамой?

— Были причины…

— Аяла, — мягко произношу я. — Всё хорошо, я не настаиваю. Но в семье никогда не обсуждалась личная жизнь твоего отца и твоя, поэтому я не в курсе.

— Да, эта тема в семье до сих пор табу, — отзывается она. — Папа так решил… ради меня.

Аяла делает глубокий вдох, смотрит на свой салат и снова на меня. Она молчит уже почти минуту, и я начинаю думать, не перегнула ли палку своим вопросом.

— Моя мама очень красивая женщина, — произносит она медленно, будто вытаскивает каждое слово из глубины души. — У меня нет вопросов, почему папа влюбился в неё и женился. И поначалу всё было хорошо. Но проблема в том, что у неё были кое-какие проблемы и не было материнского инстинкта. Меня она не сильно хотела.

Её голос вдруг дрогнул, но она продолжила:

— Нет, она потом, конечно, говорила, что у неё была затяжная послеродовая депрессия. Двадцать лет назад об этом только начали говорить. Может, это и правда.

— Она что-то делала? — спрашиваю я шёпотом.

Аяла молча кивает.

— Она била меня, — признаётся неожиданно спокойно. — Не так, как можно обычно шлёпнуть по попе. Она била сильно, но так, чтобы следов не осталось. И чтобы папа не видел. Потом она говорила, что мы играем и это наш секрет. Чтобы я папе не говорила.

— Аяла, как же так? — вздыхаю я.

— У меня в детстве была маленькая проблемка… Недержание. Мама злилась, когда я, — говорит тише, — мочилась. Однажды она в наказание поволокла меня в ванную, включила очень горячую воду и поставила мои ладошки под кран.

Сердце болезненно сжалось. Ну не может быть настолько жестока к своей дочери.

— Я тогда обожгла пальцы, — говорит Аяла, глядя на свои ладони, будто до сих пор видит те ожоги. — А папе она плакалась, что недоглядела и я сама открыла кран. Я помню этот момент особенно отчётливо. А многое не помню.

Приложив пальцы к губам, боюсь сейчас что-то сказать. Так вот почему Тамерлан-ага отсудил дочь. Вот почему заплатил той женщине, чтобы она исчезла.

— А потом твой папа узнал?

Аяла кивает.

— Он пришёл как-то домой пораньше. Мама его не ждала. И в комнате она снова меня била ремнём, а я плакала. Мне ведь было четыре. А мама кричала, — голос Аялы ломается окончательно. — Я помню только: «Тварь. Я тебя никогда не хотела».

— Боже мой, — выдыхаю я. — Боже мой, Аяла…

— Потом я помню, как папа с мамой сильно ругались, — продолжает она уже тише. — И папа меня забрал куда-то. Потом у меня были няни, частные школы, Лондон. А её я почти не видела.

— Ты говорила с ней, почему она так тогда поступила?

— Да, конечно, мне было интересно узнать. И я прорабатывала эту травму с психологом. У мамы, как выяснилось, было тяжёлое детство, и её тоже били. Она не говорила об этом папе, когда они познакомились. Мама из бедной семьи, а познакомились они на открытии автосалона, где мама была моделью. Она ещё его очень ревновала, как она мне сама сказала.

— Она извинилась перед тобой?

— Да… да, мы поговорили. Она очень раскаивается, но проблема в том, что я, к сожалению, не чувствую с ней душевной связи.

Телефон снова вибрирует на столе, и мы обе смотрим на него.

— Мама хочет приехать на мою свадьбу, — усмехается Аяла горько. — Сказать, как она меня любит. А я не знаю, что делать. И я ещё не говорила папе.

— Поговори с ним, — предлагаю мягко. — Я плохо знаю твоего отца, но мне кажется, он найдёт выход.

— Папа о ней слышать не хочет…

— А ты бы хотела, чтобы она приехала?

— Я сама не знаю, — пожимает плечами. — Но она ведь моя мама…

Тяну руку через стол и сжимаю её тонкие, длинные пальцы.

— И всё-таки поговори с отцом. Иногда мы зря боимся открыться, а в итоге оказывается, что все страхи — только в нашей голове.

Аяла легонько улыбается и задумывается над моими словами. А мне всё ещё так удивительно, что она открылась именно мне. Быть может, потому что она понимает, что я тоже несу в душе боль и груз прошлого.

Глава 31

Глава 31

Тамерлан

Перекатившись на спину, несколько секунд просто лежу, тяжело дыша.

Сердце бьётся глухо, мощно, отдаваясь под рёбрами, а в висках ещё шумит кровь — возраст, ничего не поделаешь. Грудная клетка медленно поднимается и опускается, восстанавливая привычный ритм. Машинально провожу ладонью по животу, задерживая дыхание на короткий миг.

На потолке дрожат золотистые блики от прикроватных светильников. Полутёмная спальня со временем стала знакомой: тёмное дерево, плотные шторы, запах дорогого парфюма, женского крема для тела и свежести.

Всё знакомо, как и женщина рядом.

Два месяца и с десяток встреч. Каждый раз примерно одно и то же: поздний вечер, закрытая дверь, короткие разговоры, секс, душ, мой уход ближе к полуночи.

Я всегда считал подобные связи бессмысленными и чётко разграничивал работу и личную жизнь. Мужчины, которые в моём возрасте начинают искать подтверждение собственной состоятельности в молодых, красивых сотрудницах, всегда казались мне слабыми, суетливыми, зависимыми от инстинктов.

А теперь я сам лежу в постели своей подчинённой и смотрю в потолок, восстанавливая дыхание после секса.

Стягиваю презерватив, быстро завязываю его в узел и несу в уборную. Наши встречи не настолько частые,чтобы просить партнершу пить таблетки, поэтому защита на мне.

Вымыв руки, смотрю на свое отражение в зеркале. Устал. Вымотан.

Принципы, которые я нарушил, неприятно резонируют внутри. Не из-за морали даже — давно уже не мальчик, чтобы играть в святошу. Скорее потому, что за всё это время так и не почувствовал ничего, кроме физического влечения. Яркого, очень удобного, но пустого. Словно организм живёт своей жизнью, исправно реагирует на красивое тело, женский голос, прикосновения, а внутри — тишина. Ни тепла, ни желания остаться, ни потребности проснуться рядом утром.

Саида зовет меня из спальни. Вернувшись, снова ложусь рядом, она подбирается ближе и вздыхает:

— О Боже… как хорошо.

Едва заметно усмехаюсь уголком губ.

Если уж быть честным с самим собой, то в пятьдесят один «хорошо» — это давно уже не подарок природы. Это дисциплина, контроль давления, анализы, спорт. Сон, насколько возможно, правильное питание, отказ от половины того, что хочется.

Организм после пятидесяти любит выставлять счета. Особенно мужчинам, которые привыкли брать от жизни всё. И тело ещё слушается, но уже требует уважения к себе. Безрассудство молодости давно закончилось.

Саида придвигается ближе и кладёт голову на плечо, обнимая за талию.

Я лениво провожу пальцами по её руке. Кожа у неё гладкая, горячая после близости. Красивая женщина, страстная. Ухоженная, умная, умеющая быть лёгкой и удобной тогда, когда это нужно. Наверное, многие мужчины на моём месте давно бы решили, что этого достаточно.