СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Барчук Павел - Страница 23

Чтобы я мог идти ровнее, Карась отломал крепкую ветку, финкой счистил лишние сучки, молча сунул деревяху мне в здоровую руку. Получился импровизированный костыль.

Добрались до оврага. Остановились. Я по дороге рассказал Карасю про Петьку и что парня надо найти. Однако ни возле вяза, ни на расстоянии от него, никого не было. Дурачок пропал.

— Может, вернулся домой? — высказался вслух Карась, — Он туго соображает, но не идиот же. Если страшно, должен бежать в знакомое место. Говоришь, прятался за деревом, хотел предупредить Пророка?

— Похоже на то, — кивнул я, — Думаю, когда все улеглись спать, сбежал, дошел до оврага, спрятался.

— Ты его не заметил, что ли?

— Нет. В то-то и дело. И это очень странно.

— Чудны дела твои, господи…— Карась покачал головой, — Хоть не подстрелил парня?

— Нет. Темно было, я стрелял почти вслепую.

— Ладно, идем на хутор.

Вышли к дому Настасьи Петровны. Здесь царило нездоровое оживление.

Двор тускло освещал свет, падающий из приоткрытой двери. Перед крыльцом расхаживал Сидорчук. Неподалеку переминались с ноги на ногу двое хмурых бойцов комендатуры, которых Карась прихватил с собой из Управления.

— Мы когда к хутору подъезжали, сразу пальбу услыхали. Я прямо на ходу из кузова сиганул и в чащу рванул, на подмогу. А Ильичу с комендантскими приказал тут ситуацию контролировать. Черт его знает, вдруг засада, — пояснил Мишка, хотя я, как бы, никаких вопросов не задавал.

Тут же метался Митрич. Дед был в отчаянии. Он натурально рвал на себе волосы, то и дело хватался за полы старого ватника. Заметив наше появление, бросился навстречу.

— Товарищи командиры! Ох, беда-то какая! — заговорил Митрич с ходу. — Уснул, старый дурак! Сморило меня! Не уследил за парнем! Как он из хаты выбрался, ума не приложу!

— Подвел ты нас, конечно… — покачал головой Карась, обернулся к Сидорчуку.— Товарищ старший сержант, докладывайте, как обстоят дела?

Ильич подошел к нам, окинул меня взглядом с ног до головы.

— Погано выглядите, товарищ лейтенант, — констатировал он. — А по поводу дел. Местные, — Сидорчук кивнул в сторону крыльца, где жались Настасья Петровна, Игнат и двое зятьев, — От пальбы проснулись. Мы только из машины выгрузиться успели, сразу с ними столкнулись. Граждане хотели гурьбой в овраг бежать, какого-то Петьку искать. Еле сдержал. Велел дома сидеть, чтоб под пули не лезли и под ногами не путались.

— Правильно сделали, товарищ старший сержант, — Карась в присутствии посторонних обращался к Сидорчуку строго, как положено,— Петька — это племянник. С головой у него туго.

— Сбёг, — горестно всхлипнула Настасья Петровна. Ее лицо выглядело опухшим от слёз. — Ищи его теперь по темнякам… Сгинет сирота!

— Не сгинет, — жестко оборвал причитания женщины Мишка. — Лес он лучше нашего знает. Забьется под корягу, до утра пересидит.

Я пытался слушать, о чем говорят окружающие, но в шум в башке становился все сильнее. Ватная слабость растекалась по телу. Чтобы не рухнуть прямо посреди двора, мордой в грязь, надо найти опору покрепче импровизированного костыля.

Взгляд зацепился за вкопанный у поленницы массивный дубовый чурбак. Сойдет. Докандылял до него, тяжело опустился на потемневшее от дождя дерево. Сцепил зубы, пережидая острую вспышку в ключице.

— Погодите-ка, товарищ старший лейтенант… — выдохнул, стараясь не застонать. Перевел взгляд на деда. — А скажи, Митрич, Петька на хуторе всегда жил?

Дед нахмурился, задумался. Снял кепку, смял ее в руках.

— Дык… с зимы почитай, товарищ командир. Настасья-то — свояченица моя, жены покойной сестра. У них еще брат имеется, в Курске осел. Давно они поругались, вусмерть. Не знаю из-за чего, врать не буду. Моя Любушка напрочь отказывалась брата вспоминать. Говорила, умер он для нее. Не общались вовсе. Я про Петьку потому слыхом не слыхивал прежде, даже не знал, что вообще существует. А тут, к середине февраля, появился, значит, парень на хуторе. Вроде как егойные погибли, один остался. Болезный, блаженный весь из себя.

Пока Митрич рассказывал факты о дурачке, я быстро прикидывал в голове сроки. Февраль сорок третьего. Освобождение Курска. Красная Армия с боями берет город, а больной, с отклонениями парень, отправляется сюда, на хутор. И как он, интересно, сам добрался до тетки? Вокруг — лес. Забавная история, однако.

Кивнул Митричу, тот сразу замолчал. Настороженно смотрел то на меня, то на Мишку. Дед понял, что-то во всем этом не укладывается в рамки обыденного. Прежде, видимо, не задумывался, а сейчас, наконец, сообразил, как удивительно выглядит появление Петьки.

— Настасья Петровна, — я перевел взгляд на гренадершу. Она истуканом замерла возле крыльца, пялилась куда-то себе под ноги. Явно о чем-то думала, — Созрел вопрос. Больно ваш племянник шустрый для дурака. Выбрался ночью из дома. Тихо. Прошел до оврага, где старая яма. Притаился. Да так, что ни шороха, ни звука не было. Впрочем, если учесть, что он от Курска удивительным образом по лесам и полям добрался до хутора, не заплутал… Наверное, его способность передвигаться по лесу не должна меня удивлять. Так вот… Теперь сам вопрос. А как больной человек, с отклонениями, ухитрился самостоятельно покинуть город, не сгинуть по дороге и прийти к вам?

Женщина подняла голову, посмотрела прямо мне в глаза. В ее взгляде отчетливо читался вызов. Мол, чего докопался, лейтенант?

— Дык с перепугу и не такое сделаешь, — заявила она уверенно, — Так и шел. По кустам прятался. Людей боится-то, опосля немцев.

Я внимательно наблюдал за реакциями Настасьи Петровны. Язык способен обмануть, тело — нет.

Правое плечо дернулось вверх, пальцы вцепились в ткань юбки. Мнут, перебирают. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Но при этом гренадерша упорно прячет страх за легкой агрессией. Классическая реакция загнанного в угол человека.

— Хватит, — оборвал поток ее оправданий. — Ваш племянник действует профессионально. Обошел меня так, что я даже не услышал. Кем он при фашистах служил? В управе бумажки перекладывал? Нет… Вряд ли. Слишком хитрый. Или списки комсомольцев в комендатуру таскал? Скорее — второй вариант. Из Петьки фрицы диверсанта готовили? Так? И готовили как раз перед уходом из Курска. Что может быть удобнее маски дурачка, на которого никто не обращает внимание.

Я говорил уверенно будто точно знаю правду. Бил гренадершу словами наотмашь.

Она замолчала. Веснушки на ее побледневшем лице проступили резкими точками. Петровна открыла рот для очередной порции вранья, но не успела ничего сказать.

На крыльцо выскочила одна из дочерей Настасьи. Простоволосая, босая, в одной ночной рубахе, поверх которой был накинут платок. Девица растолкала мужиков, с разбегу бросилась на колени прямо передо мной, заливаясь слезами.

— Дяденьки командиры, не губите! — заголосила она, размазывая слезы по щекам, пытаясь ухватить меня за галифе. Это было так неожиданно и так мерзко что я реально чуть не отпихнул ее ногой. Еле сдержался. — Мы не хотели! Это всё мамка с тятей! Они велели помалкивать! Петька немцам служил! Сюда явился ровнехонько, когда наши город взяли. Мы с мужем противились, прогнать ирода хотели, да тятя грозился отказаться от нас! Не виноватые мы!

— Заткнись, дура! — рявкнул Игнат и тут же рванул к дочери. Судя по ярости на его лице, мужик готов был родную кровиночку прибить прямо здесь, на глазах у всех.

— А ну стоять! — Карасев резко переместился к Игнату, загораживая девицу, вытащил ТТ. — Еще шаг, и схлопочешь пулю. У меня нет ни одной причины, чтобы не выстрелить, — процедил старлей, затем велел девке. — Рассказывай, красавица. Подробно.

— Петька немцам служил! Я слышала. Он как в первую ночь появился, мамке все как на духу вывалил. Его родные в бомбежку погибли, Петька к комендатуре прибился. Ради сытного куска старался, ирод! Местных комсомольцев полицаям сдал. Верно вы сказали, товарищ командир. Хвастался, что никто на него даже не подумал. А потом, вроде как зимой прошлого года, немцы Петьку отправили в подполье, чтобы тот за своего там обустроился. И чтобы всех подпольщиков фрицам показал. Не знаю уж, получилось у него это или нет.