Дедушка влюбился - Поляков Юрий Михайлович - Страница 5

– Ну, Иванов сын! – задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице. – В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…

– Понимаете, Инна э-э-э…

– Викторовна.

– Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…

– Чушь! Где прочитали?

– В Библии.

– В забавной?

– Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно я буду звать вас Далилой?

– Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!

– Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?

– Я имею в виду клиентов.

– Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!

– Кончай трепотню! Достал! Пошли!

На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами – от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции “Ы”». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.

Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «гаврош» – мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.

– Братья? – спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.

– Можно и так сказать. – Она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.

– А что такое «постижерные работы»?

– Изготовление париков. Тихо!

– А чего ждем?

– Команды.

– А как вы нас между собой называете?

– Кого?

– Стригомых… Донорами?

– Ты всегда такой остроумный?

– Спорадически.

– Манекенщиками.

– Хорошо, что не манекенами.

– Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

– Не люблю ждать.

– Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

– В шашечку.

– Ясно. А у меня…

– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

– Кто идет?

– Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

– Насекомых ищут? – тихо спросил я.

– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

– В каком смысле?

– Ну, не подготовленными заранее.

– А-а-а…

– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

– Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

– Кто? Что?

– Ее духи.

– Ничего себе…

– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

– Я так и подумал.

– Болтун! Пошли?

– Куда?

– Голову мыть.

– Почему только голову? Я весь твой!

– Вот еще – размечтался!

– Можно я буду звать тебя Стригуньей?

– Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.

– За что? – прохныкал я.

– Так надо, Иванов сын! – успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

– Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

– Порадовала, Абросимова, порадовала! – произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней – они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе «Девятый вал» Айвазовского.

– Смело! – воскликнуло хором жюри. – Свежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» – так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если – да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии – конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец». Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям. Но я холодно откланялся, сославшись на занятость…