Дедушка влюбился - Поляков Юрий Михайлович - Страница 4

Я поехал к ней с тремя гвоздиками на выселки, в Чертаново, где щедрые родители купили молодым кооператив. Одноклассница, сильно располневшая после родов, достала из холодильника вино, всхлипывая, рассказала, что муж бросил ее, нашел себе, подлец, другую, а потом долго рыдала на моей груди, выясняя, почему мы все такие сволочи? Несмотря на то, что я с первого курса был насмерть влюблен в Милу Парфенову, мне пришлось утешать Вику. Так я стал орудием сладкой мести изменщику. Кое-какой постельный опыт для этого справедливого дела у меня имелся, спасибо заводской чертежнице Татьяне, но особенный респект – аспирантке кафедры устного народного творчества невероятной Антонине Филипповне.

В общем, до Селивановой я дозвонился, но она отказала мне якобы по техническим причинам, и только потом стало известно, что как раз в эти дни беглый муж вернулся с повинной, получил прощение, семья была восстановлена и позже скреплена рождением мальчика. Выйдя из будки, я заметил на другой стороне улицы стеклянный куб парикмахерской и, пересчитав оставшуюся мелочь, решился на стрижку. Вот так пиво, лохматость и отказ Вики от дальнейшей мести подтолкнули меня к поступку, определившему впоследствии всю мою жизнь.

Войдя в салон, я обнаружил там очередь и, пожав плечами, решил уже вернуться к заждавшимся друзьям, но у двери меня догнала девушка с модной стрижкой «гаврош»: чуть старше двадцати, в полупрозрачном рабочем халатике, фирменных джинсах, обтягивающих бедра, а пуговицы блузки едва сходились на груди, обозначая верный третий номер. После нескольких кружек пива мужчину в женщине интересуют по преимуществу первичные половые признаки, хотя для начала можно обойтись и вторичными. Добавлю, что у парикмахерши были каштановые волосы, милое скуластое лицо и смешливые карие глаза. Размахивая металлической расческой, она крикнула:

– Молодой человек, минуточку, вы хотели подстричься?

– Хотел. А что толку?

– Как вас зовут?

– Всеволод, но, увы, не Большое Гнездо, – ответил я, изнывая от пивного остроумия.

– А по отчеству?

– Иванов сын.

– Давно не стриглись, Иванов сын?

– Да уж порядочно. Скоро отчислят.

– Можно я ваши волосы потрогаю?

– Зачем еще?

– Сейчас объясню. – Она провела рукой по моей упругой шевелюре, потом больно зацепила кудри расческой.

– Осторожнее!

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Боль – часть наслаждения.

– Прелестно! То что надо!

– Кому?

– Мне. Хотите, я сделаю вам модельную стрижку? Безвозмездно. То есть – даром.

– Почему бы и нет.

– Но только не сегодня, а в пятницу.

– А что, в пятницу у вас тут всех стригут бесплатно?

– Да, но только тех, кто принимает участие в конкурсе. И не здесь, а в «Чародейке» на Калининском. Вы где учитесь?

– Филфак МГУ! – гордо ответил я, хотя на самом деле учился на литфаке пединститута. – Но могу для такого случая отпроситься.

– Отлично! Меня, кстати, зовут Инна.

– А вы знаете поэта Глазкова?

– Не знаю.

– У него есть милые стихи.

– Какие?

– Достаточно! Вы откуда такой… начитанный?

– Оттуда. – Я кивнул на пивную, хорошо видную сквозь прозрачные стены салона.

– Ясно. Всеволод Иванович, не пейте с утра в пятницу, умоляю! – Она по-буддийски сложила ладони перед собой.

– Постараюсь, Инна…

– Викторовна.

Я наврал про МГУ, так как отнесся к знакомству с парикмахершей несерьезно, хотя она мне и приглянулась, но сердце мое было прочно занято Милой Парфеновой. На самом деле в МГУ после школы я не попал, получив двойку за сочинение. На следующий год, убавив амбиции, я подал документы в скромный МОПИ имени Крупской, хотя и туда был конкурс – 19 человек на место. Шурин, когда мы познакомились на картошке, как услышал, что я прорывался в университет, обозвал меня «наивняком», объяснив: там окопалась еврейская мафия, чужаков или заваливают, или нарочно занижают оценки. Я кивал, соглашался и вспоминал, какие глупые ошибки насажал в сочинении.

Отец, чтобы сына-неудачника по весне не забрали в армию, устроил меня в свой «ящик» сначала курьером, а потом и лаборантом – подай-принеси. Зато для подготовки к будущим экзаменам времени было навалом, даже оставалось, и я успел приобщиться к алкоголю, а также утратить невинность. Как поется в песне, «мне, не пьющему тогда еще, попались пьющие товарищи». Однажды я увязался с ними в заводское общежитие, где познакомился с моей первой женщиной. Итак, она звалась Татьяной, работала чертежницей, была лет на десять меня старше, смеялась над моими робкими поползновениями, но потом все-таки сжалилась – «учительница первая моя». Сходились мы на чьей-то хате тайком, ей было неловко перед подругами за мой возраст, она панически боялась «залететь от сосунка», терпеливо объясняла мне, что «умеючи долго», но от встреч не отказывалась. И вдруг из Красноярска явился разведенный техник-испытатель лет сорока, влюбился, позвал замуж, и она уехала с ним в Сибирь.

А я с горя засел за учебники, зубрил немецкий, историю, писал, поставив будильник, чтобы уложиться в два часа, сочинения на прошлогодние темы, а потом носил их на проверку в школу своей учительнице Марине Анатольевне. Раз от раза ошибок становилось все меньше, а тема раскрывалась все полнее. Любимая словесница, огорченная моим неудачным поступлением в МГУ, в хвост и в гриву гоняла меня по экзаменационным билетам, добытым по блату, нажимая на синтаксический анализ. Однажды мама Катя спохватилась, что неудобно как-то получается, и вручила конвертик с 25 рублями, отблагодари, мол, сынок, педагога. О, как же кричала на меня оскорбленная Марина Анатольевна из-за этих дурацких денег! «За кого ты меня принимаешь! Еще раз такое выкинешь – между нами чемодан и рваная шляпа!» В результате я сдал экзамены на пятерки, ликуя, нашел свою фамилию в длинных списках, вывешенных на стендах во дворе института, и, купив у Курского вокзала букет георгинов, помчался в школу. Все бы хорошо, но на сочинении в большой аудитории МОПИ на улице Радио я впервые увидел Парфенову…

– Ты когда-нибудь выйдешь оттуда, черт возьми? – гаркнула из-за двери Инь. – Я тебя убью!

– Как?

– Задушу во сне! И суд меня оправдает.

– Выхожу, выхожу! – ответил я овечьим голосом и встал под душ.

Вода хлынула мне на голову, растеклась, щекоча кожу, по плечам, теплыми ручейками устремилась вниз по животу, распрямляя в паху мокрые, без единой сединки волосы и падая на поддон витой струей, словно из пасти гаргульи собора Парижской Богоматери.

5. «Московскиий локон»

Управление парикмахерских и постижёрных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате – в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.

В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская». К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич.

Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой кепку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо «Новоарбатского» гастронома и ругал себя самыми последними словами. Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.