Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 11

— Предложение, — сказал Багио. — Сделку Кано исполняю я. Тот же покупатель, тот же курс, комиссия та же, три процента: поднимать её задним числом — дурной тон. Перевод пойдёт с моих структур, они чище, чем у Кано, банки их любят. Сроки — семьдесят два часа: сумма пойдёт частями, так надёжнее для вас же. Взамен я прошу одно. Когда вам или вашим знакомым в следующий раз понадобится обмен на островах — вы вспомните, кто в Маниле держит слово даже по чужим долгам.

— А Кано?

— А Кано теперь работает у меня. — В голосе прорезалось что-то почти тёплое. — Старик тридцать лет строил репутацию, которую я сегодня купил за долг его покойного брата. Выгодная покупка. Такими стариками не разбрасываются… Кстати, мистер Русский. Мы спросили о вас у людей мистера Салазара.

Я ждал этой фразы весь разговор.

— И что люди мистера Салазара?

— Вас никто не знает. — Багио выдержал паузу и хмыкнул. — Красивый был ход. Дешёвый, наглый и своевременный — уважаю. Рамон, когда узнал, смеялся, а Рамон не смеётся со дня свадьбы. Всё, мистер Русский. Первое движение по вашему счёту увидите в течение суток. Спокойной ночи.

— И последнее, мистер Багио, — сказал я, пока он не отключился. — Фотография, которую мне прислали. Красивый кадр, хорошая оптика. Я должен понимать его смысл.

— Смысл простой: мы знаем, с кем работаем. — В голосе не прибавилось ни грамма угрозы, он объяснял, как объясняют устройство замка. — Вы знаете моё имя, я знаю ваше лицо. Симметрия. С симметрии начинается всякое доверие, мистер Русский. Фотографию можете удалить, у нас она всё равно останется.

Он повесил трубку первым. Я стоял в пустом коридоре отеля, под кондиционером, гонявшим холод по голым плечам, и раскладывал разговор на составляющие, как раскладывают двигатель на мойке. Угроз в разговоре не прозвучало, торга тоже, а понты исчерпывались шестью городами, и это, судя по всему, была просто справка. Человек с одышкой действительно покупал за мои деньги то, что стоило дороже моих денег: строчку в невидимой книге отзывов, по которой живёт весь этот теневой архипелаг. Логика сделки была безупречна с его стороны и унизительно проста с моей: мне оставалось поверить и ждать. Ровно то же самое, что вчера, только имя кредитора стало короче, а срок длиннее.

Через минуту телефон вздрогнул ещё раз. Кано: «Сэр. Всё, что сказал мистер Багио, — правда. Сделку ведёт он, я оформляю. Это лучший исход из возможных, поверьте старику. Простите за вторник. K.»

Я вернулся в номер. Дверь скрипнула, и с кровати раздалось сонное:

— Ты где бродишь?

— Воды ходил искать. Автомат в коридоре съел монету и не отдал бутылку.

— Жулик… — Она повернулась на другой бок, уже уплывая, и договорила из-под самого края сна: — Голос у тебя спокойнее, чем днём. Значит, разобрался со своими джунглями… Утром холмы, не проспи…

Через полминуты она дышала ровно. Я стоял посреди тёмного номера и думал о том, что этот человек читает меня без всякого Интерфейса, по голосу, в полусне, с закрытыми глазами. У неё вообще был встроен инструментарий, которому позавидовали бы мой интерфейс: те считывали цвета и вкусы, она считывала главное.

Лера спала, обняв подушку, шляпа лежала на кресле полями вверх, и в ней, как в гнезде, спал её телефон. Я лёг рядом, обнял её, закрыл глаза и провёл последнее совещание за эти сутки. Аналитик доложил: вероятность исполнения выросла, контрагент укрупнился, срок семьдесят два часа, инструментов влияния по-прежнему ноль. Стратег добавил: значит, и думать об этом семьдесят два часа бессмысленно, вычеркни. Я вычеркнул. Получилось наполовину, и это была лучшая моя сделка с самим собой за долгое время.

Будильник не понадобился: в шесть утра за окном заорал чужой, бохольский петух, и Лера, не открывая глаз, сказала «Герман, фас», чем окончательно разбудила нас обоих.

Завтрак в отеле подавали у самой воды, на террасе, где столы стояли прямо на песке. Лера была в новой шляпе — «она должна отработать вложения» — и составила план дня с чёткостью логиста: холмы, пока свет утренний; долгопяты в полдень, всё равно спят; река на обед; закат на пляже; вечером рейс. Официант принёс манговый шейк и таганский кофе, у кромки воды бродила белая цапля, ревизуя отмель, и я вдруг подумал, что запомню этот завтрак весь, целиком, до цапли включительно. Отпуск перевалил за середину, и память уже начала жадничать.

На холмы выезжали к семи, пока жара досыпала. Водитель микроавтобуса по имени Джоджо оказался двоюродным племянником администратора отеля — здесь, по-моему, все приходились друг другу роднёй в какой-нибудь степени, — и вёл он с комментариями: слева рисовые поля его дяди, справа церковь, где он венчался, дальше школа, куда ходит его сын, а вон там продают лучший буко-пай на острове — остановимся на обратном пути, мэм, обещаю.

Дорога шла вглубь острова, через деревни и заросли, поднималаясь всё выше, и на смотровую площадку Кармен мы взошли по лестнице в семь сорок, слегка запыхавшиеся и совершенно не готовые к тому, что открылось.

Холмы стояли до горизонта.

Больше тысячи одинаковых, правильных, как будто отлитых в одной форме: зелёные конусы высотой с двадцатиэтажный дом, поросшие короткой травой, и между ними внизу лежали обычные поля, пальмы, дороги, крыши. Утренний туман ещё доживал в низинах, цеплялся за подножия, и холмы вставали из него архипелагом. Ни один нормальный пейзаж так не выглядит. Так выглядит черновик, на котором создатель отрабатывал форму, прежде чем пустить её в серию, — отработал, остался доволен и забыл убрать.

Лера стояла у перил молча — минуту, потом ещё несколько. Я ждал комментариев, комментарии не поступали, и это само по себе тянуло на сенсацию.

— Я думала, на фотографиях обман, — сказала она наконец тихо. — Фильтры, обработка. А тут наоборот. Фотографии — это они ещё поскромничали.

— Через пару недель трава выгорит, и холмы станут шоколадными. Отсюда название.

— Может останемся и подождем? — Она сказала это без пафоса, деловито, как вносят пункт в договор, и я поймал себя на том, что пункт мне нравится.

— Хотите легенду? — предложил снизу Джоджо, когда мы спустились на несколько ступеней. — У нас две. Первая: два великана неделю кидались друг в друга землёй, потом устали и помирились, а убирать поленились. Вторая: великан плакал по умершей любимой, и слёзы стали холмами.

— А наука что говорит? — спросила Лера.

— Наука говорит про известняк и дожди. — Джоджо пожал плечами с лёгким сожалением. — Скучная женщина эта наука, мэм. Я за великанов.

— Я тоже за великанов, — сказала Лера. — Причём за первых. Помириться и не убрать за собой — это очень по-человечески.

Мы простояли на площадке час. Туман сошёл, тени укоротились, холмы меняли цвет с каждым градусом солнца, и уходить не хотелось физически. Джоджо ждал внизу без малейшего нетерпения: по его словам, на этой площадке «все белые ломаются», и торопить сломавшихся — грех.

Заповедник долгопятов встретил нас табличками «ТИШЕ» на четырёх языках и смотрителем, говорившим шёпотом такой выучки, что хотелось встать по стойке смирно.

— Они спят днём, — прошелестел он, ведя нас по тропе под пологом леса. — Стресс для них смертелен. Без вспышек и резких движений, пожалуйста.

Первого долгопята мы не увидели бы никогда — смотритель указал на него палочкой. На ветке в трёх метрах, обхватив её всеми четырьмя лапками, сидело существо размером с мой кулак, серо-бурое, с хвостом-верёвочкой, и спало. Потом, почуяв нас, оно открыло глаза.

Глаза занимали пол-лица. Огромные, круглые, янтарные, невозможные глаза на крошечной мордочке — они распахнулись разом, как два прожектора, и в них стояло всё возмущение мира, разбуженного в четыре утра телеграммой без повода.

Лера застыла на месте.

— Их осталось мало, — шелестел смотритель. — Территория у каждого своя, самцы кричат ночью так, что не верится в их размер. Этого зовут Бой. Ему одиннадцать лет, у него плохой характер и три подруги.